Время закрытия и другие истории - Джек Кетчам

Это было написано у нее на лице.

Он увидел, как она протянула руку через стол, и был вынужден отвести взгляд.

- Тогда нас была целая компания, - говорил Джон, - большинство из нас жили здесь, в радиусе десяти кварталов друг от друга. Мы с Джеймсом были любовниками еще в старших классах, мы долго были вместе. Но потом у него появился новый любовник, у меня новый любовник, потом у него опять старый любовник, и все эти люди, которых мы встретили. Многие из них были связаны с театром благодаря Джеймсу - актеры, костюмеры, режиссеры. Луис играл на трубе в нескольких бродвейских шоу. Алан был драматургом вне Бродвея. Но было также много таких, как я и в сфере здравоохранения. Логопеды, физиотерапевты. И мы часто жаловались на то, какие ужасные условия были в тех учреждениях, где мы работали.

- Я знаю, - сказал Дэнни. - Перед смертью матери я некоторое время искал для нее место. С остеопорозом она не могла жить одна, а мы в то время не могли себе позволить сиделку на полный рабочий день. Все, на что я ни смотрел, было охеренно уныло.

Он слишком много ругался. Он сделал мысленную пометку следить за этим. Он переспал с Джоном всего один раз, а до этого встречался с ним дважды. Но этого было достаточно, чтобы понять, что Джон Уолтерс почти никогда не ругался. И, вероятно, не очень-то любил это дело. Джон был немного старомоден. Ему это нравилось.

Ты уже наполовину подцепил этого парня, - подумал он. - Следи за своим языком.

Джон кивнул, поправил очки "Кельвин Кляйн" и отхлебнул пива.

- Да, но твоей матери не было в Нью-Джерси. Если ты считаешь, что те места, которые ты видел, были плохими, тебе стоит увидеть некоторые в городе. В общем, как-то вечером мы сидели и болтали. Тогда нам казалось, что никто из нас никогда не заработает приличных денег - это было задолго до бума в здравоохранении - поэтому мы решили, что когда придет время выходить на пенсию, мы скинемся и купим большой старый дом где-нибудь в глуши, а к тому времени люди из сферы здравоохранения наладят нужные связи, и мы будем там работать. Позаботимся о себе сами. У нас будет коммуна. Под названием "Член Гея"[2].

Официантом был светловолосый парень с ярко-голубыми глазами и красивой кожей, который выглядел слишком молодо, чтобы подавать напитки. Он увидел, что они смеются, и улыбнулся.

- Принести вам еще по одной порции? - спросил он.

- Конечно, - сказал Джон.

- То же самое?

- То же самое. Виски "Дьюарс" и "Хайнекен". Спасибо.

Официант отошел.

- "Член Гея". Это просто уморительно. Ты все еще собираешься это сделать?

Джон вздохнул.

- Многие разъехались, понимаешь? Мы потеряли связь друг с другом. Это как-то грустно, правда. Мне кажется, мы были неплохой компанией. Умные, талантливые. Кто знает? Может, мы бы даже чего-то добились.

Они снова рассмеялись. Что Дэнни Мартино нравилось в Джоне, так это его смех. Он звучал искренне. Так же смеялся его отец до болезни. До того, как кости матери стали хрупкими, как стекло.

Позади Джона женщина закрыла глаза руками. Ее плечи дрожали.

- Боже, мне неприятно на это смотреть.

- На что именно?

- На женщину позади тебя. Думаю, ее парень, или муж, или кто он ей там, только что ее бросил. Я заметил ее некоторое время назад. Она плачет.

- Что делает он? Парень.

- Просто сидит. Если я правильно понимаю язык тела, ему наплевать. Вот он опять ругается.

Дэнни покачал головой.

- Мужчины, что с них взять?

- Ага.

- Тебе стоит этим заняться.

- Чем? Коммуной "Член Гея".

Джон улыбнулся.

* * *

Они никогда не смогут понять, каково это.

А Тео не собирался им рассказывать.

Дома, на своем острове Тера, он сам работал официантом. Если они считают, что здесь тяжелая работа, то пусть попробуют поработать в таверне под открытым небом на склоне горы. Летом туристы были подобны библейскому нашествию саранчи, бедствию для земли - американцы нетерпеливые, немцы властные, австралийцы пьяные и неряшливые. Чаевые были скудными, особенно скупыми были ублюдки-британцы. Ему приходилось самому убирать со столов грязную посуду, так как не хватало персонала, а часы тянулись бесконечно.

Он был благодарен своему двоюродному брату Тасосу за то, что тот привез его в эту страну и дал ему сначала работу официанта, а теперь и эту - у него были две сестры и стареющая мать, которых он хотел бы когда-нибудь забрать сюда. Он копил деньги на это. Не пил, не кутил. Его банковский счет неуклонно рос. Но за работу приходилось платить и личную цену. В своих тщательно написанных письмах двоюродному брату он солгал о том, насколько хорошо владеет английским языком. Это одно.

По меркам острова это было хорошо. Здесь же это было лишь терпимо. Он сразу это понял. Как и его двоюродный брат.

К его чести, Тасос не отправил его домой ближайшим рейсом. Тео пообещал учиться, и он учился, всегда внимательно прислушиваясь к новым словам или фразам. Проблемой для него был, конечно же, был американский сленг. Слова часто отсутствовали в его греко-английском словаре, когда он пытался их найти, и он не собирался никому, для кого английский был родным языком, признаваться, что не знает значения слов "shitcanned" (уволенный) "wasted" (вдребезги пьян) или "don't get your balls in an uproar" (не заводись).

Они с Тасосом были согласны в том, что репутация важна. "Санторини" был респектабельным рестораном и останется таковым. Как и его руководство. Поэтому он молча терпел свои недостатки и продолжал читать и учиться.

Он знал, что в целом его здесь не любили. В его манерах было что-то чопорное. Частично это было связано с языковой проблемой. Каким-то раздражающим образом он чувствовал себя ниже своего персонала, этих двадцатилетних американцев, по сути детей - он, Теодоро Вассилиадес, взрослый мужчина тридцати двух лет. Это было унизительно.

Он знал, что часто бывал с ними резок. Знал, что у него вспыльчивый характер. Это проявилось сегодня. Поезд метро снова опоздал, и обычно он учитывал такую возможность, но на этот раз не учел. Так что да, он был резок с ними, хотя знал, что не должен, что это