Шёпот из глубины - Александр Науменко

к этому колодцу. Вся бурая жидкость, сколько бы её ни было пролито на алтарь, стекала по каменным каналам сюда, в эту дыру, вниз, к тому, что раскалённо дышало в глубине. Кормили. Того, кто был внизу, кормили.

— Отойдите от края, — тихо предупредил Зворыкин.

Голос его звучал непривычно. Я посмотрел на профессора и увидел, что лоб его покрыт крупными каплями пота, хотя жар от колодца ощущался лишь в непосредственной близости. Он не отрывал взгляда от багрового свечения, и в глазах его я впервые увидел страх, голый, неприкрытый, какого не ожидал от этого железного человека.

Войцеховский стоял у самого края и смотрел вниз. На лице его играли отсветы, и казалось, что кожа его светится изнутри тем же нездоровым багровым светом. Губы его шевелились.

— Здесь, — произнёс он с благоговением. — Здесь оно ближе всего. То, что наверху, в зале, это только край. Тень. Отросток. А настоящее тело, целиком, там, внизу. Весь хребет, вся горная цепь, это его хребет. Мы стоим на нём.

Я схватил его за рукав и оттащил от колодца. Он не сопротивлялся, только улыбался.

— Что вы планируете делать?

— Ничего. Я просто хочу получить ответы на некоторые мои вопросы.

Он вывернулся, а потом подошёл к алтарю размеренным, торжественным шагом. Он снял рюкзак, раскрыл его и достал предметы, которые я видел той ночью на привале. Изогнутый нож с костяной рукоятью. Каменный цилиндр с резьбой. И третий предмет, который он тогда прятал, теперь оказавшийся небольшой чашей из тёмного металла, тусклой, покрытой зеленоватой патиной. Он расставил всё это на алтаре с точностью, которая говорила о долгой подготовке, каждый предмет на своё место, в своё углубление, словно алтарь был сделан именно для них.

Потом он раскрыл книгу на заложенной странице, положил её рядом и водрузил на алтарь обе ладони. Закрыл глаза. Губы его зашевелились.

— Войцеховский! — окликнул Зворыкин. — Не трогайте ничего!

Поляк не отреагировал. Губы его продолжали двигаться, и я с ужасом осознал, что звуки, которые он издавал, совпадали с ритмом шёпота, наполнявшего зал. Не слова. Не молитва. Шипящие, свистящие, клокочущие созвучия, от которых заломило в висках.

— Казимир, перестаньте немедленно! — шагнул к нему Зворыкин и схватил за плечо.

Войцеховский открыл глаза. Зрачки его расширились настолько, что радужка исчезла. Два чёрных провала смотрели на Зворыкина, и профессор отдёрнул руку, как от кипятка.

— Поздно, — сказал Войцеховский ровным, безразличным голосом. — Оно проснулось. Оно ждало так долго.

Он помолчал, а потом улыбнулся, как-то уж безумно, отчего у меня волна холода прошла по спине.

— Шестнадцать лет, — пробормотал поляк, и голос его набирал силу, наполняясь странной вибрацией, словно кто-то говорил его горлом, используя его губы, как инструмент. — Шестнадцать лет я собирал осколки. Краков, Толедо, Каир, Дамаск. Каждый осколок, каждая строчка, каждый рисунок вели сюда. К этому алтарю. К этому моменту. Аль-Хазред знал. Те, кто был до него, знали. И теперь знаю я. И оно знает, что я знаю. Оно ждало того, кто произнесёт слова.

Он взял нож с алтаря и полоснул себе по ладони, оставляя довольно глубокую рану. Кровь, тёмная, густая, хлынула на камень и потекла по желобкам, по тем самым каналам, которые вели к колодцу. Войцеховский прижал окровавленную ладонь к резному цилиндру и начал произносить слова из книги. Те самые угловатые, нечеловеческие символы обрели голос, и голос этот резал воздух, как стекло режет кожу. Шипящие, свистящие, клокочущие звуки, в которых я различал тот же ритм, тот же паттерн, что слышался в фоновом шёпоте зала. Но теперь шёпот отвечал. Он нарастал, усиливался с каждым произнесённым словом, и колодец в полу загудел низким, утробным звуком, и багровое свечение из его глубины сделалось ярче.

Зворыкин бросился к Войцеховскому и ударил его по руке. Нож отлетел и зазвенел о камень. Но кровь уже текла, уже наполняла каналы, уже стекала в колодец, и слова были произнесены, и то, что внизу, услышало их.

И тогда пол качнулся.

Запись десятая.

Я должен описать то, что произошло далее, но рука моя противится. Семь лет, семь лет я гнал от себя эти образы, и они выцвели, как старый дагерротип, и одновременно сделались нестерпимо чёткими. Так бывает с воспоминаниями о событиях, которые человеческий разум не приспособлен фиксировать. Детали выхвачены яркими вспышками, а между ними темнота, милосердная, спасительная темнота, которую мозг подставляет вместо того, что слишком опасно помнить.

Пол качнулся. Нет, не так, как при землетрясении, не толчком, а волной, медленной, плавной, будто каменная поверхность на мгновение сделалась жидкой. Фонарь выпал из руки Неймана и покатился, разбрасывая сумасшедшие тени.

И звук. Шёпот перестал прятаться на грани слышимости. Он поднялся, заполнил зал, навалился со всех сторон, и это уже не шипение, а гул, протяжный, вибрирующий, проникающий не через уши, а через кости, через позвоночник, через основание черепа. Я ощутил его зубами, как ощущаешь камертон, прижатый к челюсти.

И в этом гуле, в его чудовищной гармонии, я различал слоги. Не русские, не латинские, не греческие. Ни один человеческий язык не производит таких звукосочетаний. Язык, придуманный для иного голосового аппарата. Или для отсутствия такового.

Колодец в полу извергнул столб раскалённого воздуха. Жар ударил вверх, как из доменной печи, и в этом потоке что-то двигалось. Не огонь, не дым, а нечто, состоящее из самого жара, из искривлённого пространства, из ожившей температуры. Тонкие, раскалённые нити тянулись из глубины, разворачивались в воздухе, как корни проросшего зерна, и касались стен, потолка, колонн. Там, где они касались камня, поверхность начинала светиться, и рельефы на колоннах словно оживали, а фигуры на них шевелились, изгибались, разевали беззвучные рты.

Войцеховский стоял у алтаря, раскинув руки, и лицо его сияло экстазом. Зворыкин кричал что-то, но я не разбирал слов. Вершинин стоял рядом со мной, и рука его, стиснувшая мой локоть, дрожала. А потом из темноты за колоннами пришло это.

Я не скажу «оно вышло» или «оно появилось», потому что такие глаголы подразумевают перемещение в пространстве, которое я понимаю. Оно не перемещалось. Оно проступало, как проступает изображение на фотографической пластинке, погружённой в проявитель. Темнота уплотнялась, сгущалась, обретала объём и массу. Нечто огромное, заполнявшее пространство между колоннами, нечто, не имевшее постоянных очертаний.

Я