Шёпот из глубины - Александр Науменко

видел это. Я помню это. И я знаю, что мои слова не передают ничего, потому что человеческий язык создан для описания человеческого мира, а то, что стояло перед нами, к человеческому миру не принадлежало.

У него имелись отростки, массивные, текучие, похожие на щупальца, но не щупальца. Они ветвились и разделялись на более тонкие ответвления, и те, в свою очередь, дробились дальше, до невидимой глазом тонкости. Центральное тело, если его можно так назвать, пульсировало, сжималось и расширялось, и на его поверхности открывались и закрывались отверстия, в которых угадывалось нечто, что мозг маркировал как «глаза», хотя сходство с глазами заключалось лишь в том, что из них смотрели.

И они действительно смотрели. На нас.

Запись одиннадцатая.

Панкратов побежал первым. Крепкий мужик, четыре года на флоте, повидавший штормы и аварии, он развернулся и бросился к лестнице с воплем, в котором не осталось ничего человеческого, только звериный инстинкт бегства.

Он не добежал. Один из отростков, тонкий, почти невидимый, потянулся за ним, как паутинка, как дымная нить, и коснулся его затылка. Легко, почти нежно.

Панкратов остановился на полушаге. Замер. Качнулся. Потом повернулся к нам, и я увидел его лицо.

Я напишу то, что видел, и пусть читающий эти строки решает сам, верить ли мне.

Лицо Панкратова расплывалось. Не метафорически. Буквально. Кости черепа утрачивали твёрдость, и кожа с мышцами оседали, как тесто, снятое с формы. Левый глаз сместился к виску и продолжал смещаться, пока не оказался за ухом. Нижняя челюсть вытянулась, выдвинулась вперёд на вершок, потом на два. Зубы обнажились, и я увидел, что они растут, удлиняются, прорезают дёсны в тех местах, где зубов не должно быть.

Панкратов не кричал. Рот его открывался и закрывался, но из горла шёл только влажный хрип. Пальцы его рук, вытянутых перед собой, удлинялись, суставы множились, фаланги добавлялись одна за другой. Правая рука обрела лишний сустав, потом ещё один, и загнулась под углом, невозможным для человеческой анатомии и переместилась на спину.

Тело его менялось, как глина под невидимыми пальцами. Рёбра выпирали сквозь рубашку, одно, потом другое, не ломаясь, а выгибаясь наружу, словно росли, словно стремились покинуть грудную клетку. Позвоночник изогнулся, и Панкратов сложился пополам назад, коснувшись затылком собственных пяток. Но он стоял. Стоял в этой невозможной позе и хрипел.

Вершинин рядом со мной издал звук, тихий, горловой. Я обернулся и увидел, что он закрыл глаза обеими руками, но между пальцами блестела влага, а из носа обильно текла кровь.

— Не смотрите, — прошептал я ему. — Серёжа, не смотрите.

Он отнял руки от лица, и в глазах его стояло не отвращение, а нечто худшее. Завороженность.

— Как оно это делает? — прошептал он. — Николай Андреевич, как это возможно?

Учёный до конца. Даже перед лицом чего-то, опровергающего всю науку, которой он посвятил жизнь, его первым побуждением оставалось понять.

Зворыкин действовал. Старый профессор выхватил из-за пояса ледоруб, который таскал с собой повсюду, и с криком метнулся к существу. Я не знаю, что он намеревался сделать. Ударить тварь? Перерубить отросток, державший Панкратова? Это выглядело безумно и прекрасно в своём безумии. Этот шестидесятилетний человек с геологическим молотком, бросившийся на нечто, не имеющее имени. На что он рассчитывал?

Другой отросток, толстый, маслянисто блестящий, перехватил его в воздухе. Обвил поперёк туловища и поднял. Зворыкин выронил ледоруб. Лицо его побагровело. Отросток сжимался, и я услышал хруст рёбер, тихий, отчётливый, как хруст сухого хвороста. Изо рта профессора хлынула тёмная кровь, глаза вылезли наружу, повиснув на нитях нервов.

И тогда шёпот, заполнявший зал, изменился. Он стал тише, интимнее, адресным. Он обращался к каждому из нас по отдельности. Я чувствовал это, словно кто-то склонился к самому моему уху и говорил, говорил, и я почти, почти понимал.

Нейман схватился за голову. Упал на колени. Рот его открылся в беззвучном крике, и глаза закатились, показав белки. Пальцы его вцепились в собственные волосы и тянули, тянули, и я видел, как клочья остаются в кулаках. Он бился головой о каменный пол, раз, другой, третий, и каждый удар оставлял на гладкой поверхности тёмное пятно.

Шёпот. Он залезал внутрь. Не через уши, нет. Он проникал непосредственно в сознание, минуя органы чувств, и там, внутри, разворачивал нечто такое, что разум не мог вместить. Картины. Масштабы. Измерения. Время, текущее не так, как мы его знаем. Пространство, имеющее больше направлений, чем три. И где-то в этом непредставимом пространстве, в складках реальности, живое, голодное, ждущее.

Я ощутил это как давление за глазами. Как будто что-то толстое и скользкое пыталось протиснуться сквозь мои зрачки внутрь черепа. Мысли путались, смешивались. Я видел Петербург, Литейный проспект, мамин профиль в окне, и одновременно видел этот зал, колонны, существо, и одновременно наблюдал за нечто третьем. Это было огромное, космическое, от чего рассудок отшатывался, как ладонь от раскалённого железа.

Я видел, хотя «видел» здесь неверное слово, скорее ощущал, скорее знал, внутренним, нутряным знанием, от которого хотелось содрать с себя кожу. Я знал, что Земля ничтожна. Не в философском смысле, не как метафора, а буквально. Пылинка в потоке, случайно слипшийся комок материи. И что-то огромное, непредставимо древнее, лежало в основании этой пылинки, свернувшись, вплетя себя в горные породы, в тектонические плиты, в магму, в само ядро планеты, и оно было здесь первым. Задолго до нас. Задолго до жизни. Задолго до воды и воздуха. Оно было частью камня, или камень был частью него, и разницы между этими утверждениями не существовало.

Я не знаю, что меня спасло. Может быть, тренированность ума. Может быть, трусость, заставившая инстинктивно закрыться, сжаться, не впустить. Может быть, случай. Я стиснул зубы, зажмурился и начал считать. Один, два, три, четыре. Простые числа. Два, три, пять, семь, одиннадцать, тринадцать. Я цеплялся за цифры, как утопающий цепляется за обломок мачты, и цифры держали меня на поверхности рассудка, не давая утонуть.

И когда я открыл глаза, мир ещё стоял на месте.

Запись двенадцатая.

Вершинин тряс меня за плечо. Лицо его блестело от пота, глаза покраснели, но рассудок в них ещё держался.

— Надо уходить! — прокричал он. — Николай Андреевич, надо уходить прямо сейчас!

Я огляделся.

Зворыкин лежал на полу в десяти шагах от нас. Неподвижно. Грудная клетка его выглядела