Шёпот из глубины - Александр Науменко

орган играл что-то из Баха, и я плакал. Впервые за всё время, прошедшее с той пещеры, я плакал, тихо, беззвучно, и слёзы текли по щекам, и мне не было стыдно.

Баховские фуги, выстроенные по законам гармонии, сотворённой человеком, были самым прекрасным, что я слышал в жизни. Потому что они были нашими. Потому что каждая нота свидетельствовала о том, что человеческий разум способен создавать порядок, красоту, смысл. Даже если этот разум всего лишь плесень на камне. Даже если камень населён чем-то, для чего наша музыка, все три тысячи лет, не значит ничего.

Когда я вернулся на корабль, Серёжа сидел на палубе и смотрел на город. Лицо его было спокойно.

— Вы были в церкви, — сказал он, не спрашивая, а утверждая.

— Да.

— Помогло?

Я помолчал.

— На время, — ответил я.

Серёжа кивнул и отвернулся к морю.

Запись девятнадцатая.

Мы вернулись в Кронштадт 14 марта 1912 года. Из четырнадцати человек, покинувших порт в ноябре, на борту оставалось девять. Зворыкин, Войцеховский, Панкратов, Степанов, Кузьмин погибли. Нейман и Архипов безумны, оставшись где-то там. Вершинин и я несли в себе отголоски того, что услышали и увидели, но рассудок наш держался.

Я написал отчёт для Географического общества. Сухой, выхолощенный, лишённый всего, что я описал здесь. Экспедиция обнаружила геологические аномалии. Профессор Зворыкин погиб в результате обвала. Матросы погибли от болезней и несчастных случаев. Точка.

Мне не поверили бы. И я не хотел, чтобы поверили. Я хотел, чтобы это место забыли. Чтобы никто больше не спускался по тем ступеням.

Но ночью, в петербургской квартире на Литейном, среди мебели красного дерева и портретов предков, я лежал без сна и слушал, как за окном шумит Нева. И в шуме воды, если прислушаться, если позволить себе прислушаться, можно различить… Нет. Нельзя прислушиваться.

Запись двадцатая.

Вершинин покончил с собой в августе 1914 года, через две недели после начала войны. Он выстрелил себе в висок из отцовского револьвера. В предсмертной записке значилось: «Оно становится громче. Пушкин больше не помогает. Простите меня, Николай Андреевич».

Я держал эту записку в руках, и буквы расплывались, потому что слёзы туманили зрение.

На обороте записки Серёжа нарисовал ту самую спираль, вписанную в многоугольник. Линии были ровные, уверенные, без единой помарки. Он больше не боролся, когда рисовал это. Он позволил себе закончить рисунок, и, может быть, именно поэтому, увидев завершённый узор, увидев наконец то, во что складываются все эти линии, понял, что дальше жить с этим знанием невозможно.

Я сжёг записку. И рисунок. Потому что, взглянув на него, на одно лишь мгновение, я ощутил, как шёпот, давно отступивший, давно загнанный на самую границу слуха, вздрогнул и шевельнулся, как спящий зверь, которого окликнули по имени.

Серёжа. Мой Серёжа. Мальчик с заразительным смехом, который задавал вопрос «как это возможно?» перед лицом немыслимого. Он продержался два с половиной года. Один против того, что влезло ему в голову в чёрном зале под антарктическими горами. И в конце концов сдался. Не потому что оно победило. А потому что устал сопротивляться.

Лещинский погиб в 1916-м, на фронте, в полевом госпитале под Барановичами, куда пошёл добровольцем. Дымов, по слухам, ушёл к себе в Поморье и больше не выходил в море. Илья вернулся в Якутию. О судьбе остальных мне ничего не известно. Война и революция перемололи столько человеческих жизней, что следы нашей маленькой экспедиции затерялись в общем потоке.

Я жив. Я в здравом уме. Шёпот, ослабевший до почти неразличимого, посещает меня лишь в определённые ночи, когда ветер дует с востока и в квартире гаснут свечи. Тогда я встаю, зажигаю лампу и читаю вслух, всё равно что, газету, учебник, Пушкина. Человеческие слова, выстроенные по человеческим законам, держат его на расстоянии. Как стены держат ветер. Но стены ветшают.

Я перечитал то, что написал, и понимаю, что это выглядит как бред больного или мистификация скучающего аристократа. У меня нет доказательств. Образцы пород, которые Зворыкин скалывал в пещере, остались в его рюкзаке, на полу того зала. Блокнот Вершинина я сжёг. Мой собственный дневник, который я вёл во время экспедиции, содержит лишь заметки о погоде, координатах и геологических наблюдениях. Я намеренно не записывал того, что произошло в храме. Я думал, что если не запишу, то смогу забыть. Наивность.

Я запечатаю эти страницы и передам их в Академию наук с просьбой не вскрывать конверт до моей смерти. Пусть те, кто прочтёт, решат сами, что с этим делать. Пусть проверят, если хватит мужества. Координаты хребта я указываю в приложении. Пещера находится на западном склоне, в четверти версты к югу от характерного раздвоенного утёса.

Только прошу, Бога ради, если вы спуститесь по лестнице и услышите шёпот, бегите. Не слушайте. Не пытайтесь понять. Человеческий разум не приспособлен для того, что шёпот пытается в него вложить. Это знание, для которого у нас нет вместилища. Оно разрывает сосуд, в который его заливают.

Серёжа пытался понять. Нейман пытался понять. Войцеховский хотел понять всю жизнь и, кажется, понял. И то, что с ними сталось, страшнее любой смерти, какую я могу вообразить.

А оно ждёт. Под камнем, подо льдом, в темноте, которая старше света. Оно не торопится. У него впереди вечность. Мы разбудили его, и оно шевельнулось, и снова задремало, сытое, и когда-нибудь проснётся опять. И я молю Бога, чтобы это случилось не при мне.

Граф Николай Андреевич Ростовцев

Петербург, 14 октября 1919 года

Примечание архивиста:

Конверт вскрыт 3 февраля 1927 года, в соответствии с завещанием графа Н. А. Ростовцева, скончавшегося 17 января 1927 года в Париже, в эмиграции. Причина смерти установлена как апоплексический удар. По свидетельству домовой прислуги, в последние месяцы жизни граф почти не спал, держал в комнате зажжёнными все лампы и непрерывно читал вслух. Преимущественно Пушкина. Горничная также сообщила, что в последнюю ночь граф перестал читать. Она услышала тишину из его комнаты и постучала. Граф не отвечал. Когда она вошла, он сидел за столом, глаза его были открыты, и на лице застыло выражение, которое горничная описала как «внимательное, словно он слушал кого-то». Все лампы в комнате были потушены, хотя горничная клялась, что керосина в них оставалось достаточно. На столе перед графом лежал раскрытый том Пушкина,