Партизан 1941. Том 2 - Петр Алмазный

— Почему? — живо спросил я.

Мне и вправду было интересно.

Но собеседник лишь плечами пожал. Он не знал. Предположил, что старик, проведя чуть ли не всю жизнь в лесу, действительно научился чувствовать некие тонкие материи, что ли. И сознавал, с кем можно поговорить на особые темы, а кто чурбан, какому не втолкуешь ничего.

Впрямую так Серафим не выразился. Не смог. Образования и словарного запаса не хватило, что уж там. Он силился, маялся, путался в словах… Но я его понял:

— То есть, у старика обострились чувства за много лет. Лес сделал из него зверя, только в хорошем смысле. Звери ведь чуют, угадывают, слышат звуки лучше нас…

«Верно я говорю, Рекс?» — заодно я и проверил наше «радио».

«Есть такое,» — Рекс отозвался сдержанно.

Веревкин уставился на меня с явным интересом:

— Ха! А это ты хорошо сказал. Я как-то так не задумывался… Ну, ладно.

Так или не так, но старик с молодым парнем был откровеннее.

— Много чего интересного говорил. Скажем, когда «леший водит» — что это такое. Говорил, это когда человек впадает в помрачение какое-то. Дуреет. И плутает в трех соснах. Вот она, тропа, вроде бы рядом, а он не видит, кружит по лесу как очумелый…

Я — Михаил Суворов, опытный реконструктор-поисковик — много слышал подобных историй. Доля правды в них, бесспорно есть. Да и деревенскому парню Егору Крылову, прожившему свои шестнадцать лет, по сути, в природной стихии, это было не в диковинку.

— Ну, это в любой деревне всякому известно.

— Это — да, — согласился Веревкин. — А вот как из этого выйти — это уметь надо.

— Конечно, — теперь согласился я.

— Но не в том суть, — сказал он. — Я отвлекся малость. Я о другом.

Другое — в самом деле необычное. Я выслушал с интересом.

Уральский охотник говорил, что слухи о волках-оборотнях — сказка-то сказка; но не сказка то, что среди волков редко, но рождаются странные исключения. Они обычно живут не в стае, а одиночками, хотя волки вообще-то стайные животные. И сами волки таких отшельников побаиваются. Эти звери обитают в самой глухой лесной чащобе. Их редко видят другие звери, а если видят — заяц, косуля, даже олень — то обычно это последнее, что жертва видит в своей жизни. А человеку и вовсе такого волка не увидать. Разве что…

Есть одна странность. Во время гона одинокий волк может выбраться из дебрей только затем, чтобы оплодотворить какую-нибудь деревенскую суку. Ночью, разумеется. Почему-то лесного пирата так и тянет к своим дальним одомашненным родственникам. Как будто он упорно хочет передать нечто свое по потомству именно рядом с человеком…

А вот это я слышал впервые за две своих жизни. Признаться, удивился. Призвал в свидетели Рекса:

«Рекс! Что ты думаешь об этом?»

«Даже не знаю, — Рекс был ошарашен. — Но… что-то в этом может быть».

— Погоди, погоди, Серафим Николаич, — перебил я. — Ты хочешь сказать, что мой Рекс — из такого потомства?

Веревкин многозначительно помолчал, прежде, чем сказать:

— Точно судить не берусь. Но я же видел, как он работал с этими полицаями. Обычный пес же так не может. Он же летел, как дух леса! Как призрак, что ли. Да я такого отродясь не видал!

«Слыхал, Рекс? Ты — дух леса».

«Не я, а мы. Кентавр».

Так-то оно так, но правды не скажешь…

И я постарался если не обратить разговор в шутку, то отвести от темы. А вскоре и в сон потянуло от горячего. И мы быстро «отбились», как говорят в армии.

Наутро Веревкин сказал, что ему надо идти — и ушел. А мы с Рексом несколько дней прожили в незнании текущих дел и изрядном напряжении. Как идет следствие по взрыву на «Пролетарии»?.. Ничего не знали. Выходить даже поразмяться было рискованно. Пришлось вновь запереться в четырех стенах.

Так прошли трое суток. А на четвертые внезапно заявилась Зотова. На сей раз пешком. Притащила небольшой мешок с продуктами. Как-то странно посмотрела на Рекса. Попила чаю. Поболтали о пустом. А потом она сказала:

— Егор, идем-ка потолкуем.

Зашли в комнату с запертыми ставнями.

— Есть новости, Анна Петровна?

— Есть, — сказала она, таинственно понижая голос. — Слухи расплываются по городу. Такие, что хоть стой, хоть падай…

Веселое и дерзкое предчувствие охватило меня.

— Ну-ну, — сказал я. — Слушаю.

Глава 3

И Анна Петровна поведала то, что я, в общем-то, и ожидал услышать.

Когда в предсмертный миг немецкий холуй истошно завопил про оборотня, это в одном из ближних домов кто-то услышал-не услышал, померещилось ли… На фабрике это проявилось еще более мутно. Отчаянный вопль один-два работника вроде услыхали, но в рабочем шуме цеха не разобрали, да и опять же подумали, что почудилось.

Но потом это вдруг взяло и сложилось в пугающую сказку.

В ходе следствия выяснилось, что один из предателей загрызен явно не то волком, не то огромным псом; другой сдох от обширного инфаркта, и лицо мертвеца посмертно было искажено чудовищным ужасом — словно в последний миг он увидел нечто несовместимое с жизнью. Ну и что бы это могло быть?..

Сарафанное радио — один из самых эффективных, если не самый, источник информации. По силе воздействия на подсознание. На то, что заложено в самой глубине, в полутьме и тьме наших душ. Сумма пугающих фактов, выявленных следствием, немедленно стала известной почти всему городу — естественно, передаваясь из уст в уста под страшным секретом.

Жители довоенного Пскова вряд ли в массе своей читали «Собаку Баскервилей». Зато множеством нитей связанные с деревенским, наполовину лесным миром Северной Руси, полным потусторонних сущностей, они стремительно по цепной реакции разнесли слух о том, что охрану «Пролетария» атаковал волк-оборотень.

Естественно, главными разносчиками данной информации стали особы женского пола. Но и мужикам переворачивало мозги: жизнь в оккупации для всякого человека страшная психологическая нагрузка. В стрессе критическое мышление слабеет, человек готов верить всему. А таинственная жуть, повторю, вообще легко липнет к нашим мозгам.

Но самое интересное — то же самое поползло и среди немцев. Они ведь также все на взводе, на обрывках нервов. И они легко повелись на мистику. На то, что и зазеркалье