Безкожая - Стивен Козеневски

Что я точно знаю, так это то, что кровь должна падать вниз. Кровь капает, собирается в лужи, сочится, иногда течет ручьем. Если ее не остановить, оставляет пятна. Но всегда, неумолимо, она движется вниз. Впервые за эту короткую, как свечка, жизнь, это не так.

Я подношу палец к щеке - на нем нет крови. Поворачиваюсь, чтобы взглянуть на свое отражение в иллюминаторе. Ни следа от кровавого шарика: ни пятна, ни кляксы, ничего.

Теперь, когда я смотрю сквозь прозрачное пластистальное окно на собственное отражение, я вижу за ним звезды - пугающе неподвижные. Всю свою жизнь я видела, как звезды безудержно срываются с мест, превращаются из крошечных точек в черной пелене ночи в световые полосы.

Те немногие разы, когда я видела их неподвижными, - когда оказывалась на планете или – что еще хуже - на орбитальной станции вроде Илофта. В обычном режиме "Синий" почти никогда не останавливается. Теперь, когда он остановился, он кажется мертвым.

Неподвижные звезды и пляшущая кровь. Мир перевернулся. По крайней мере, мой мир.

Нет. Если я упаду духом, безкожие победят. Нужно двигаться дальше.

Я отворачиваюсь от жуткого зрелища неподвижных светил и возвращаю внимание к искрящейся плазменно-алой капле. Она не одна. Сестра-капля парит в полуметре слева. У той тоже есть подружка, а за ней - другие.

Словно по ниточке, я следую за ними - капля за каплей - вдоль по коридору. Мне страшно увидеть, куда они ведут, но я напоминаю себе: нельзя стоять на месте. К счастью, пока что темный голос Фальшивой Ли Мин, который выдает себя за мой собственный разум, не вернулся. Я победила его, если слово "победила" здесь уместно. Если я снова замру - как те звезды снаружи, - я погибну, и не одной из тех бесчисленных смертей, которые я давно приняла как свою возможную судьбу, - нет, меня просто зверски разорвут на части. А если буду двигаться дальше, может и выживу. Скорее всего, все равно погибну, но хотя бы смогу отсрочить это на день, или на месяц, или на сколько там получится.

Я громко вздыхаю. Мрачные мысли. Темные, извращенные мысли для девушки моего возраста. По крайней мере, так сказали бы мои мамы. Правда в том, что у меня часто бывают мрачные сны и я тоскую по своему детству. Звучит глупо, не правда ли - восемнадцатилетняя тоскует по своему "детству"?

Может, и глупо, но я все равно это чувствую - возможно, даже острее, чем взрослые, потому что помню детство гораздо отчетливее. Я однажды ходила босиком по траве - это было восхитительное и потрясающее ощущение. Тогда я была на планете, со всей этой тоской - вращаться вокруг одинокого солнца и смотреть, как остальные звезды замерли на месте. Но то чувство - прохладная оранжевая трава, еще влажная от утренней росы, под ногами - стоило всех неудобств. С тех пор я так больше не делала. Воспоминание об этом заставляет меня снова почувствовать себя юной. Бывали времена, когда на мне не висело столько обязанностей - главная из которых сейчас: выжить.

Нет, у взрослых нет монополии на ностальгию.

Все расширяющаяся кровавая тропа в конце концов приводит меня к приоткрытому шлюзу - судя по всему, источнику кровавого шторма. Пузырьки все еще вылетают из щели - хаотично, в трех измерениях.

Я не могу открыть шлюз, но и отойти от него, бросить и двинуться дальше - тоже не могу. Мгновение растягивается - горизонтально, вертикально, по осям X, Y и Z - в бесконечность. Реальность исчезает в одном ударе сердца, и наконец я снова способна двигаться - движимая в очередной раз животным инстинктом выживания.

Втянув живот, я проскальзываю в щель шлюза - с детским страхом, что если потревожить ее, будут куда более серьезные последствия; будто мои преследователи бродят с рулетками и микрометрами в поисках малейших следов моего присутствия. Я стою, глаза - как блюдца, рот открыт, в ужасе от того, что вижу.

Мимо проплывают куски тел - идеально ровными квадратами. Вот кисть, аккуратно отделенная от запястья по прямой линии. Вот куб бедра - разрезанный до кости, с одной стороны все еще волосатый и неровный, но остальные пять граней - идеальные прямые углы, вырезанные прямо из плоти. Я думаю о кукле, собранной из кубиков, облепленной пластилином и вылепленной в идеальную кукольную форму, даже раскрашенной, а потом все кубики вытащили - куски пластилина так и остались на них. Это лучшее сравнение, которое я могу придумать для этого кошмара.

Мимо проплывает кусок ее лица. Я знаю эту женщину. Это была корабельная медсестра - та самая, которая сделала меня частичным киборгом. Ее имя... было... черт... Когда-то это была очень важная информация. Когда-то это было для меня целым миром - имя женщины, которая собиралась меня оперировать. Ее имя было солнцем и луной, альфой и омегой моего испытания в медпункте. Но сейчас я не смогла бы его вспомнить, даже если бы мне заплатили.

Мое любопытство удовлетворяется мгновение спустя совершенно случайно - мимо проплывает ее отрубленное правое плечо. К нему все еще крепится кусок грудной клетки, а к ребрам - обрывок лиловой больничной формы. Маленький белый прямоугольный бейдж, приколотый к форме, напоминает мне имя медсестры.

Ханна. Я чуть не произношу это вслух. Оно уже вертелось на языке, но теперь снова осело в мозгу. Мне до боли хочется выдохнуть это слово губами и языком - но стук сзади заставляет меня замереть в тишине. Звук доносится из кладовки у кормовой переборки. Я - космический волк. Звук крыс знаком мне как собственное сердцебиение. И это - не крыса.

Из кладовки льется свет, отбрасывая длинную желтую трапецию на пол медпункта. Мне кажется странным, что лампочка в кладовке медицинских принадлежностей питается от отдельного источника, не как весь корабль, но, похоже, это так. Хотя, если подумать, куда вероятнее, что безкожая принесла с собой светильник. Я внезапно вспоминаю о своем собственном мобильном источнике света.

Я хватаю Джинни из воздуха, засовываю под рубашку, чтобы приглушить свет, и вожусь, пока не нахожу кнопку, которая выключает ее совсем. Джинни вздрагивает, но не возражает - потому что она машина и не способна ни на какие возражения, несмотря на всю ту жизнь, которую