Некрофобия 2: Мир Мертвых - Джек Хэмлин

- Какая смелость! Какая хитрость! Какой инстинкт убийцы! - Он рассмеялся, и толпа тоже рассмеялась. - Думаю, слава Иисусу, мы наконец-то нашли себе одну бешеную собаку и одного настоящего солдата! - Он снова рассмеялся. Толпа снова рассмеялась. - А если бы вы были так добры, уберите этот отвратительный хлам с моих глаз.

Меня потащили за ноги, лицом в грязь.

Когда я пришел в себя, я лежал на своей койке, а Папаша очищал мне лицо, вытирая грязь и кровь и накладывая мазь на мои многочисленные ушибы. - Тебе повезло, что ты остался жив, - сказал он. - Думаю, ты его шокировал. Никто никогда так на него не набрасывался. Думаю, ты напугал его до смерти, и единственный способ для него сохранить лицо - это выдать все за шутку, в которую были посвящены только вы двое.

Вот это шутка.

Вот это, блядь, шутка.

Все тело болело словно я продержался десять раундов с Джорджем Форманом.

КОМАНДА ПО СЖИГАНИЮ

Если вы когда-нибудь видели те ужасные видеоролики из Маутхаузена или Берген-Бельзена, где показывают, как огромные кучи трупов загребают в братские могилы бульдозерами или сбрасывают в кузова самосвалов, словно снопы пшеницы, - тогда вы сможете представить, чем я занимался всю следующую неделю. Мое наказание, видите ли, еще не закончилось. Я "вступил" в бригаду по сжиганию трупов. Сонни Бой, будучи христианским святым, каким он и был, дал мне пару дней, чтобы прийти в себя и размять затекшие мышцы... а потом - прямиком на работу.

От Мюррей-Хилла до Хеллс-Китчен и Челси - каждый день одно и то же: Маленький Джон врывался в казармы для наказанных чуть ли не на рассвете, ора, что гром громче. - Давайте! Давайте! Вылезайте из этих гребаных коек! Пошли! Пошли! - Если мы не двигались достаточно быстро, он выпуская несколько выстрелов из посеребренного "Глока-9, - который носил в низко застегнутом кобуре, словно он направлял свои действия в духе самого Паттона. Мы натягивали на себя грязные, вонючие белые биозащитные костюмы, справляли нужду в биотуалете и направлялись в столовую-квонсет, где мы жрали яичный порошок, пряники и пили много кофе. Кофе хранили в огромных котлах военного образца. То, что оставалось с предыдущего дня, просто подогревали для бригады по ликвидации пожаров, пока он не становился настолько крепким, что от него сводило пальцы на ногах.

Команда по сжиганию трупов была штрафной, поэтому бриться не разрешалось, и к тому моменту, после многих недель без бритвы, у меня на лице уже росла густая черная борода. Маленький Джон давал нам, может быть, пятнадцать минут, чтобы набить животы, а потом мы сгружались в грузовики в сопровождении бронетранспортеров "Брэдли" и отправлялись к кучам трупов. К тому времени наступила осень, и по утрам было холодно. Можно было наблюдать, как солнце поднимается над мертвым городом - желтое и уставшее, - а дыхание вырывалось белыми облачками.

В бригаде была только одна женщина - семнадцатилетняя девушка по имени Дорин, с бурными зелеными глазами, длинноногим атлетическим телосложением бегуньи на длинные дистанции и гладкой коричневой кожей, унаследованной от ее нигерийских предков. Она была симпатичной девушкой, но напряженной и суетливой, жестокая в выражении лица и вспыльчивая. Она носила с собой нож и уже трижды порезала им мужчин, когда те пытались к ней пристать. Это было одной из причин, по которой она оказалась в бригаде по сжиганию. Никто не пытался отобрать у нее нож, потому что она впадала в ярость, когда какой-нибудь мужчина вторгался в ее личное пространство. Ее лучше было оставить в покое. Трудолюбивая, с ясным и расчетливым умом, она в целом не любила мужчин. Это был небольшой "подарок" от того, что она выросла в Бэд-Стай в Бруклине. В день своего четырнадцатилетия она лишилась девственности: ее групповым изнасилованием занялись не менее десяти хулиганов. Те самые, которые убили ее брата за то, что он им противостоял.

К тому моменту она уже много недель проработала в бригаде по сжиганию мусора, и ее прекрасные зеленые глаза были просто мертвы. Хотя она и не любила мужчин, ко мне она проявила теплоту, вероятно, потому что я не смотрел на нее так, будто она была кусочком дорогого шоколада, а я - сладкоежкой. Я просто смотрел на нее так же, как и на остальных в штрафной бригаде, - с жалостью. Мы все бродили по одному и тому же дерьму, вдыхали один и тот же зловонный смрад и имели дело с одними и теми же испещренными мухами копчеными мясными изделиями. Все, что у нас было, - это друг для друга. Пока мы работали, такие придурки, как мой друг сержант Пил, стояли рядом со своими карабинами, ища повод добавить нас к куче трупов.

- Просто притворись, что ты мусорщик, - сказала мне Дорин. - Притворись, что просто выносишь мусор. Вот и все. Не думай об этом больше. Ничего, кроме рыбьих голов и кухонных отходов, грязных подгузников, гнилого салата, яичной скорлупы и слизистой лапши. Вот что это все такое. Думай так, парень, и, может, ты выйдешь отсюда в здравом уме.

Дорин и я работали бок о бок, таская тела и сбрасывая их в кучи. Солдаты вроде Пила - особенно сам Пил - отпускали непристойные замечания, потому что мы часто были вместе. Но между нами не было ничего, кроме дружбы. Мы сблизились, но не так, как они думали. Думаю, Дорин доверяла мне больше, чем остальным, но даже если я подходил к ней слишком близко, она вздрагивала. Ее спина напрягалась. Глаза сужались. Зубы сжимались. Нет, даже если бы я был заинтересован, она была для меня слишком молода, а травма, которую она таила в себе, была раскаленной и жгучей, как лава. Прикоснуться к ней было все равно что попытаться погладить голодного тигра - на это решались только глупцы и самоубийцы.

Пока мы спорили из-за колбасных изделиях, я рассказал ей о своей семье, и ей, похоже, понравилось, что я поделился этим именно с ней, а не с кем-то другим - подробностями, которыми я не доверял даже Папаше. И поскольку я открылся ей, она открылась мне. Так я узнал, как она лишилась