Село - София Фиялова

Неважно, от чего она сейчас умрёт. Если это случится, он останется один. Если это всё правда — он остался в доме с этой тварью. Если это всё бред — он просто умрёт от голода. Медленно. Один. В закрытом доме. Без её руки, без еды, без...

— Николай! — закричала Вера, и на этот раз вопль вырвался из самой её груди.

И Вера почувствовала — она кричит не от непонимания и неожиданности.

А от страха.

От настоящего, животного страха — такого, что сжимает позвоночник, как ледяная ладонь, и лишает возможности логически мыслить. От страха, который требует не ответов, а молитвы.

— Николай, помогите!

Нечисть остановилась, движение замерло. Борис шагнул назад — не испугался, нет. Растерялся.

У Веры была маленькая, крошечная причина жить. Идиотская причина — да, но из таких идиотских мелочей жизнь и складывается. Не из пророчеств. Не из великих смыслов. Из маленького пушистого существа, ждущего её за дверью.

Она не закончена — эта жизнь. За неё нужно бороться.

— Николай! — она не отрывала от них взгляда, но обеими руками била в дверь за спиной. Кулаки гудели от ударов, кожа, казалось, стиралась до кости. — Помогите!

Их вопли стихли, и только колокол и треск костров разрывали ночь Ивана Купалы. Они — соседи, те, кого она знала и не знала, видела и не видела в этом селе, — смотрели на неё уже не так плотоядно и безапелляционно. В их глазах появилось что-то между сомнением и разочарованием. Скорее — тихая, сухая досада, в которой было больше печали, чем злости.

Кровь текла по её предплечью, и Вера поняла: она чувствует это. Чувствует пульс, тепло, острую боль. А значит — она жива.

Сзади распахнулась дверь, и невидимые руки втянули Веру внутрь — не резким рывком, а быстро, но мягко, как вода затягивает ногу на глубине.

Вера оказалась на маленькой площадке у основания колокольни. Здесь пахло воском, каменной пылью и временем — не плесенью, не затхлостью, а именно временем, скопившимся в камнях и дереве. Под потолком дрожала слабая лампочка.

Николай стоял к Вере спиной, прижавшись руками к засову, будто держал не дверь, а саму тьму, заставляя её остаться за порогом. Его пальцы, крепкие и жилистые, белели от напряжения. Он не оборачивался.

— Простите, что не вышел сразу, — сказал священник.

Он говорил, как солдат после боя — медленно, с отдачей в груди, с дрожью, которую не слышишь, а угадываешь. Вера смотрела на его спину, вжимаясь в холодный камень стены, и не могла остановить бег мыслей.

Она вполне могла сойти с ума на фоне потери мужа. Да, могла, люди в трауре и не на такое способны. Её сознание могло поднять из памяти ведьму, бесов, водяного, русалку и домового. Могло нарисовать ей вернувшегося из мира мёртвых Диму.

Но был один факт, который невозможно было отбросить. Она говорила с Димой не только наедине, но и при свидетелях. Она видела, как с ним разговаривали Серёга и Пётр — они отвечали ему, слышали его голос. Он действительно был в этом селе… Вернее, не он, а та тварь, принявшая его облик вопреки тому, что смерть уже несколько месяцев назад навсегда забрала его.

И в ту же секунду Веру обдало ледяной волной — от шеи до кончиков пальцев, так, что дыхание стало коротким и тяжёлым, а сердце будто на миг споткнулось, осознавая: всё это было не бредом и не наваждением, а страшной, неотвратимой реальностью.

— Я сошла с ума? — спросила Вера. Она дрожала — не только от пережитого, но и от самого вопроса, потому что уже знала ответ на него. — Или Вы тоже это видите?

— Вижу, — выдохнул Николай.

— Так это правда? — проговорила она, чувствуя, как слова становятся тяжёлыми и вязнут в горле. — Это действительно нечистая сила, все они? Вы искали не клад, а способ их всех здесь задержать и уничтожить, так?

— Всё так, Вера, — устало произнёс Николай, а потом, не показывая ей своего лица, начал подниматься по лестнице. Каждая ступенька скрипела, откликаясь на его движения. — Останьтесь здесь до утра. Запор выдержит. Не поднимайтесь наверх, — донеслись до неё его последние слова.

Он почти перешёл на шёпот, но звук его слов и шагов отражался от каменных стен и летел ввысь, туда…

Где всё ещё звонил колокол.

На самой высокой точке

Вера уехала на следующее же утро. Туман ещё не рассеялся над низинами, капли росы висели на траве, и в воздухе стоял тот самый липкий запах уходящего тепла — когда прохладно, но всё ещё зелено.

Николай видел, как она убирала в машину сумки, без суеты — аккуратно, продуманно. Она ставила на пассажирское сиденье переноску с котом, крестилась и плевалась — защищалась, как умела, хотя и делала это неохотно. Понимала или знала, что спаслась окончательно. Не телом — душой.

Она не оглянулась, когда садилась в машину, не посмотрела на порог дома, где стоял её «Дима», грустно глядя ей вслед. Потому не увидела, как его очертания качнулись, заклубились всполохами дыма — сначала едва заметно, а потом всё гуще, — взметнулись за ней змеями, и, догнав, сквозь выхлопную трубу влезли в машину в последний миг перед тем, как задние колёса автомобиля пересекли границу двора.

Она не видела, как выходили на главную улицу жители села, и в их движениях ещё сквозили отклики ночного облика. Но первые солнечные лучи — как удар колокола — вновь возвращали им человеческие очертания. Не видела — и слава Богу. Потому что так смогла бы списать события прошедших дней на игры воспалённого разума.

Она притормозила у колокольни: утренние лучи отсвечивали в стёклах машины, но Николай был уверен, что она, запрокинув голову, кивнула ему — неподвижному силуэту, неизменно сидящему на самой высокой точке села до тех пор, пока трижды не прокричит петух.

Пан, строя церковь в начале двадцатого века, хотел порадовать свою супругу — Александру Фёдоровну. Она была набожной женщиной, утончённой и хрупкой, любила музыку и запах ладана, восхищалась церковной архитектурой и говорила, что храм — это лучший подарок, какой может сделать мужчина своей жене. Пан вложил душу и средства, нанял лучших мастеров, даже иконы заказал у иконописца, которого звали «последним из благословенных».