Село - София Фиялова

Молитвы и приношения в храме на потревоженном капище отправлялись, конечно, по назначению — Тому, к Кому были обращены. Но всё же частью их питалась и земля — без спроса, но и без запрета — по праву хозяйки. И тени, облюбовавшие эти места, становились всё сильнее.

Когда Николай понял это, он долго пытался узнать, как можно освободить село от тех, кто питался страхом его жителей, и в поисках перебрал всё: от постов до разговоров с теми, с кем, по-хорошему, священнику говорить неприлично. Ничего не выходило.

До тех пор, пока однажды ранним утром на пороге храма он не нашёл её — книгу «Народные поверья».

Он никогда не говорил с Александрой Фёдоровной об этом — незачем было. Уже в тот миг, когда он впервые взял эту книгу в руки, он понял… Нет, почувствовал, что все ответы, что он так долго искал, оказались перед ним. По сану ему не было положено верить в такие вещи — пожалуй, даже было запрещено. Но в этом месте всё менялось до неузнаваемости. И «Народные поверья» в том числе.

С виду это был самый обычный самиздатный сборник — когда-то его кто-то привёз сюда из города, а потом подарил Александре Фёдоровне — все в селе знали, что она любила читать. И уже годы, проведённые в руках Александры, и сам дух этого места сделали книгу иной: она впитала в себя саму суть села, поглотила разрозненные, как осколки, знания, что жили в умах его жителей, и обрела странное, тихое свойство отвечать на самые важные вопросы — но только один раз.

Николай верил тому, что говорила книга — потому что к тому моменту отчаяние его вытеснило всё остальное, и любая уверенность, даже рождённая из шёпота старых страниц, была для него спасительной. И когда он спросил, как ему защитить людей от тех, кто держал село в своей власти, книга велела ему молиться — но в назначенный час и особыми словами, в которых нельзя было ошибиться ни на букву.

Николай хорошо помнил ту ночь, когда он, стоя на коленях перед иконостасом, один в пустом храме, где потрескивали дрова в печке, взмолился о спасении. Не о своём — давно уже не о своём. О спасении людей, что ещё жили и любили в селе под склоном холма. О тех, кто не мог упокоиться на кладбище, возведённом над еретическими постаментами. О тех, кто жил и умер. О тех, кому ещё только предстояло родиться. Он плакал, голос его срывался, воск стекал на пол, и лампада горела синим пламенем.

А потом был грохот.

Такой, что стены задрожали, как если бы затаившийся в камне зверь попытался вырваться наружу.

Николай не помнил, как его, прижимавшего к груди «Народные поверья», вытащили из пожара на холм, поливаемый тогда небывалым дождём. Грязь хлюпала под ногами, молнии рвали небо, ветер выл, разрываясь между смехом и плачем.

Николай не помнил, как хохотал и крестился, уже не различая грани между страхом, безумием и верой, и не понимал, почему его молитва была воспринята так — слишком буквально. Он не помнил, как кричал, что дождь не тушит огонь, расползающийся над церковью, зажжённой молнией. Пламя было белым, почти бесцветным, как если бы горела сама душа. Николай не помнил, как стояли кругом те, кого он пытался извести, и смотрели, как пылает очередное святилище, коих на этом месте и до того было великое множество.

Сказки учат нас, что, обращаясь к тем, кто даёт ответы, нужно тщательно подбирать слова. Николай спросил у книги, как ему защитить людей, и сделал то, что она подсказала. Теперь он мог защищать живых. Но возможность эту он получил ценой, о которой не думал.

Николай не сразу заметил, что ему больше не было необходимости есть. Пить. Спать. Он пытался — но пища казалась прахом, вода — камнем, сон — невозможностью. Он не сразу заметил, как обострилось его зрение — да так, что он в мельчайших подробностях видел, что происходило на другом конце села: каждый всполох свечи, каждый шорох в кладовке, каждое движение во сне. Теперь он знал, кто уснул, кто плачет, кто держит под подушкой нож. Кто ждёт, кто боится, кто лжёт.

Он не сразу заметил, что оставшиеся в селе люди шарахаются от него после первых сумерек. Не сразу заметил, как открыто — по-свойски — ему улыбается нечисть.

Но быстро понял, что им нужно. Что теперь надо и ему.

Шумный, быстрый, непримиримый информационный век гнал их всех: упырей, водяных, колдунов и польников, сотни заложных мертвецов, чертей и подменышей — гнал прочь, загонял в трещины времени, в рваные швы между былью и небылью. Гнал из города, из лифтов и подвалов, с перекрёстков и чердаков — оттуда, где асфальт залили так плотно, что не продохнуть, где небо режется на квадраты стеклянными башнями.

В них больше не верили — так же, как и Николай когда-то. Искали рациональное объяснение, крепко держались за науку и бытовую логику и твердили: это просто соседи наверху ходят, а не у меня в коридоре кто-то бегает. Это не домовой меня душит, это сонный паралич. Это голуби на подоконнике буянят, а не стучится ко мне бес. Это сквозняк хлопнул дверью, а не покойная мать вернулась. Это сантехник и электрик — идиоты, неправильно разводку и проводку сделали, а не подкинула мне соседка баба Зина, потомственная ведьма, кикимору.

Нынче было удобно верить в себя, в неизбежный успех и звон монет. Хотя нет — теперь уже в шелест банкнот, в ровный счёт в приложении, в звук уведомления на телефоне, в синий чек и зелёную галочку. Модно было быть скептиком, разоблачителем, рациональным существом. Модно было искать объяснение, а не поливать дом святой водой. Модно было закатывать глаза, а не втыкать иголку в дверной косяк.

В век безверия и бесстрашия тяжелее всего живётся тем, кто питается верой и страхом. А потому они приходили сюда — да и не только сюда, конечно.

Туда, где верили в них ещё до того, как появилось понятие власти, религии, границ. До империй, до патриархов, до кодексов. Туда, где тихо и почти безлюдно — где остались лишь редкие старожилы, перебегающие взглядом от иконы к окну, и заезжие дачники, ещё не знающие, что по