Личный паноптикум. Приключения Руднева - Евгения Якушина

– Но вас-то, Анатолий Витальевич, видать, знают? – невозмутимо пожал плечами Белецкий.

– Меня знают, – признал сыщик. – Но и мой авторитет там тоже не безграничен. Коли я туда с чужаками пожалую, оно еще неизвестно, чем дело кончится.

– Так вы нас местной публике представьте по всей форме. Глядишь, и мы своими станем, – улыбнулся Дмитрий Николаевич.

– Ничего смешного, Руднев! – вконец осерчал Анатолий Витальевич. – Оторвут вам двоим там головы и мне с вами заодно!

– Головы у нас крепко пришиты, – стоял на своем Руднев. – Вы же понимаете, Анатолий Витальевич, что нам нужно ехать. Я должен взглянуть на рисунок в кабаке вашем. Если его та же рука рисовала, что и пейзаж в Бахрушинской галере, то у нас первая реальная улика появится. А без меня вы не сможете определить, один был художник или нет.

Надворный советник еще немного поупорствовал, но в конце концов сдался.

– Ладно, господа! Едемте! Но слушать меня беспрекословно!

Всю дорогу от Гнездниковского переулка до Яузского бульвара, где друзья оставили экипаж, Терентьев наставлял своих спутников и сетовал на их внешний вид. Более всего его удручал костюм Руднева, выправленный по последней европейской моде из дорогого английского сукна.

– Ваше платье, Дмитрий Николаевич, для местной швали все едино как приглашение к мордобою! – ворчал Анатолий Витальевич.

– И что теперь? Мне к ним в исподнем явиться, что ли? – лениво отозвался Руднев, уже порядком уставший от устроенного им Терентьевым инструктажа. – Будет вам нагнетать, Анатолий Витальевич! Бандиты как бандиты, ни больше ни меньше.

Когда же пешим ходом они двинулись через площадь мимо покосившегося навеса биржи труда и слепых окон ночлежек под прицелом множества взглядов, иных затравленных, а иных лютых, Дмитрий Николаевич понял, что Терентьев ничуть не преувеличивал опасность этого забытого богом места, куда, словно в зловонную клоаку, стекались человеческие отбросы не то что со всей Москвы, но и со всей Матушки-России. Чувствуя кожей эту вязкую, сочившуюся из каждой щели и выползающую из-за каждого угла опасность, Руднев сунул руку в карман и крепко сжал рукоять своего «Смит-Вессона», положив палец на курок. Краем глаза он заметил, что и Белецкий, собранный, словно стальная пружина, держит правую руку у пояса. Только Анатолий Витальевич не тянулся к оружию, а шел своей обычной уверенной, слегка вальяжной походкой и, казалось, вовсе не смотрел по сторонам. Правда, чиновник особых поручений как-то так слегка вывернул лацкан своего пиджака, что на нем стал виден значок московского сыскного управления, от которого местная публика коробилась, как черт от ладана.

Анатолий Витальевич уверенно вел своих спутников через лабиринт грязных притонов, и чем глубже они погружались в Хитровскую преисподнюю, тем меньше попадалось прохожих и тем злее становились встречающиеся лица. Кроме того, вслед им пристроилось не менее дюжины человек, по большей части оборванцы, среди которых явственно выделялись матерые головорезы с развязными походками и наглыми ухмылками на физиономиях, демонстративно поигрывающие ножами и кистенями.

Наконец друзья подошли к двухэтажному зданию, пожалуй что даже прилично выглядящему на фоне окружающих его хибар, вдоль фасада которого красовалась расколотая с одного края вывеска «Пивная лавка К. И. Захарова. Нумера».

Несмотря на жару, окна кабака были закрыты и забраны ставнями, зато дверь была отворена нараспашку, и в ней, занимая все пространство широченными плечами, стоял детина в начищенных до зеркального блеска сапогах, в казачьих штанах с лампасами, в красной рубахе, ворот которой едва сходился на бычьей шее, в бархатном жилете и в бархатном же картузе, лихо заломленном на затылок. Детина лузгал семечки и смачно сплевывал шелуху себе под ноги.

Терентьев, а следом и его спутники, остановились в паре шагах от двери и стали ждать. Их эскорт выстроился вокруг них полукругом в предвкушении интересного зрелища. Оборванцы предусмотрительно отступили подальше, а вооруженная публика заняла места в партере, явственно демонстрируя неодолимое желание принять участие в представлении, которое готово было разыграться в любой момент.

Любитель семечек не менее минуты игнорировал подошедших и наконец, не глядя на них, спросил на очередном плевке:

– Чего надо, папаша?

– Доложи-ка Климу Ивановичу, сынок, что его Терентьев видеть желает, – спокойно ответствовал сыщик, сделав заметное ударение на слове «сынок».

Детина, по-прежнему демонстративно не замечая Руднева и Белецкого, смерил тяжелым взглядом кряжистую фигуру Анатолия Витальевича, на мгновенье остановил недобрый взгляд на завернутом лацкане, сунул в карман семечки, отлип от косяка и неспешно вразвалку направился вглубь кабака.

Зрители пододвинулись поближе, так что Руднев, к тому моменту уже заставивший себя вынуть руку из кармана, слышал за спиной напряженное сопение и перешептывание.

Спустя пару минут швейцар в бархатном картузе снова появился в дверях.

– Клим сказал, заходи, ваше благородь, – процедил он.

– Высокоблагородие, сынок, – поправил Анатолий Витальевич и шагнул к двери, Руднев с Белецким, как две тени, двинулись следом.

– Клим одного тебя звал, твое высокоблагородие, – прогудел детина, закинул в рот семечку и шагнул из двери.

– Это ты чего-то путаешь, сынок, – надвинулся на него Терентьев.

«Сынок» набычился, сплюнул шелуху, неторопливо прикусил следующую семечку и неохотно посторонился, но едва с ним поравнялся Дмитрий Николаевич, детина со всей силы пихнул его локтем. Руднев шатнулся, но моментально восстановив равновесие, развернулся и коротким сильным ударом пнул амбала под дых. Тот охнул, поперхнулся семечкой, побагровел и, согнувшись пополам, зашелся надрывным кашлем.

Анатолий Витальевич и Белецкий на возню не обернулись, будто ничего и не произошло, и, не сбавляя шага, все трое вошли во владения Клима Захарова.

Помещение кабака было просторным, но темным, с обитыми грубой, отродясь небеленой доской стенами, низким закопченным потолком и засыпанным опилками и неубранными объедками полом. По залу стояло с десяток грубых и грязных столов с пододвинутыми к ним такими же замызганными и щербатыми скамьями. Помимо света, пробивавшегося сквозь щели в ставнях, зал освещали только две керосиновые лампы, выставленные на стойке, располагавшейся у дальней стены, вдоль которой поднималась на второй этаж крутая лестница. Помещение насквозь провоняло водочным перегаром, кислой капустой, селедочным рассолом, табачным дымом и грязными, потными телами. К этому смраду примешивался тошнотворный запах гнилой воды и нечистот, который тянуло из второй приоткрытой двери, ведущей, видимо, на задний двор к нужнику.

Посетителей в этот час в «Захаровском» питейном заведении было немного.

По центру сидела шумная компания из четырех парней, по виду шпанка20. Юнцы нарочито громко разговаривали, похвалялись, травили похабные байки и ржали, что тебе кавалерийские жеребцы.

За другим столом, ближе к выходу, расположились два субъекта посолиднее, очевидно, ведущие какой-то серьезный деловой разговор. Один из этой