Личный паноптикум. Приключения Руднева - Евгения Якушина

ему не отвертеться, – и, немного помолчав, надворный советник мрачно добавил. – Да и что-то мне подсказывает, Дмитрий Николаевич, что до суда дело у нас не дойдет.

Глава 24

Дома Дмитрия Николаевича и Белецкого прямо в прихожей встретил Тимофей Кондратьевич, имевший вид чрезвычайно довольный и заговорщицкий.

– К вам, барин, дама пожаловала, – сообщил старик с пафосом. – Красивая, но уж больно печальная. Изъявила желание вас подождать. Я ее в малую гостиную проводил и холодной лимонной воды ей подал. Прикажете предупредить гостью о вашем приходе?

Старый дворецкий давно уж был одержим идеей женить ненаглядного барина, чтобы тот, по его словам, наконец перебесился и прекратил подставлять себя под разбойничьи ножи и пули, а еще наплодил бы детишек, коих ему – старику – уж очень хотелось успеть понянчить. Доходя до этого места в своих рассуждениях, Тимофей Кондратьевич начинал шмыгать носом и тереть глаза дрожащей морщинистой рукой, пряча непослушные стариковские слезы.

В плане выбора невесты у верного слуги была своя система, в соответствии с которой всякая дама или барышня, позирующая барину, считалась легкомысленной и недостойной, а всякая устоявшая перед искушением быть запечатленной талантливой Рудневской рукой – приличной и благородной. Мнение свое Тимофей Кондратьевич объяснить никак не мог, но жарко отстаивал в задушевных беседах с Белецким, который с некоторых пор начал активно поддерживать матримониальные идеи старика в отношении Дмитрия Николаевича, хотя и расходился с ним в принципах оценки кандидаток на роль госпожи Рудневой, будучи куда как более взыскательным.

Дмитрий же Николаевич при разговорах о женитьбе отшучивался в своей обычной иронической манере или же сбегал от докучных доброжелателей и укрывался в своей мастерской. Не то чтобы он был противником брака или вовсе не видел себя в роли супруга и отца семейства, просто и у него было об этом вопросе свое представление, заключавшееся в том, что идти под венец должно с той единственной и Богом ему предназначенной, кою он еще так пока и не встретил, несмотря на все свои многочисленные романы.

– Что за дама, Тимофей Кондратьевич? – спросил Руднев.

– Она не представилась, – продолжал крутить интригу дворецкий. – Но по всему видать, из общества. И хороша очень, хотя и в полутрауре. Похожа на иностранку. Без кольца.

– Не иначе, к вам пифия пожаловала, – высказался Белецкий и шагнул к лестнице.

Руднев удержал друга за рукав.

– Лучше я поговорю с ней наедине, – сказал он.

Белецкий нахмурился, впившись в Руднева проницательным взглядом.

– Дмитрий Николаевич, – проговорил он тоном строгого воспитателя, на который переходил, всякий раз, как бывший воспитанник, по его мнению, собирался сделать что-нибудь опрометчивое, – она свидетель по делу, а вы ее в своем доме приватно принимать намерены?

– Белецкий, она не просто свидетель! Она потрясенная горем женщина, нуждающаяся в поддержке и утешении! – возразил Руднев.

– Красивая женщина!

– Красивая.

– И загадочная!

– И загадочная.

– Дмитрий Николаевич, да вы в нее влюбились! А это недопустимо при данных обстоятельствах! Вы расследование ведете и обязаны сохранять официоз!

Руднев покачал головой.

– Ох, Белецкий-Белецкий! Во-первых, я не могу приказать своему сердцу, а, во-вторых, сам подумай! Мадмуазель Флора пренебрегла условностями и пришла ко мне в дом. Всякий официоз с моей стороны в сложившейся ситуации будет выглядеть так, будто я смею осуждать ее смелость. Как благородный человек, я не могу позволить себе подобного неуважения к даме.

Белецкий только руками всплеснул.

– Почему вы вечно находите самое неподходящее время для своих амуров?!

Дмитрий Николаевич улыбнулся, а потом сказал с неожиданной серьезностью:

– Белецкий, полчаса назад нас едва не убили, а что будет еще через час – Бог весть! Так что пока я время буду подходящее выбирать, оно у меня невзначай и закончиться может.

Когда Руднев вошел в гостиную, Флора, прямая и застылая, сидела у окна в кресле и невидящим взглядом смотрела перед собой. Прекрасное лицо пифии осунулось, темные бархатистые глаза потускнели, точеные руки безвольно лежали на коленях. На женщине было элегантное платье – современная европейская фантазия на тему древнегреческого пеплума из золотисто-бежевого муслина, расшитого богатым черным кружевом.

– Сударыня! – окликнул ее Дмитрий Николаевич, и только тогда пифия заметила его и, вздрогнув, вышла из своей скорбной задумчивости.

– Простите, что осмелилась явиться к вам без приглашения, Дмитрий Николаевич, – торопливо произнесла она, поднимаясь ему навстречу.

Дмитрий Николаевич взял тонкие руки пифии в свои и усадил женщину обратно, а сам так и остался стоять перед ней, не выпуская ее рук.

– Вы оказали мне честь своим визитом, сударыня! Надеюсь, я могу быть вам чем-то полезен? Говорите, я полностью в вашем распоряжении.

Печально изогнутые губы Флоры дрогнули в едва заметной улыбке.

– У меня никогда в жизни не было такого верного рыцаря, как вы, Дмитрий Николаевич, – мягко произнесла она. – Однако я пришла не за тем, чтобы просить вас об услуге.

– Так в чем причина вашего визита?

– Причин две, – Флора отняла руки, раскрыла лежавшую на столике шелковую, расшитую черными розами сумочку и вынула оттуда пачку фотографий. – Вот первая причина. Это фотографии, сделанные к моему интервью, про которое вы расспрашивали. Наткнулась на них случайно. Хотела сжечь. Мне теперь ненавистно все, что хоть как-то связано со всем этим кошмаром. Но вспомнила про вас и подумала, вдруг они помогут вам отыскать убийцу. Если в них нет никакой пользы, сожгите сами.

– С вашего позволения, сударыня, я сохраню их в любом случае, – попросил Руднев, быстро просмотрев несколько фотографий, на которых Флора была запечатлена в образе охваченной пророческим экстазом пифии с мистическим огненным взглядом.

– Как вам будет угодно, Дмитрий Николаевич.

– А какая вторая причина вашего визита? – Руднев отложил фотографии и снова сосредоточился на своей гостье. – Вы сказали, что их две.

– Вторая причина – воля оракула, – ответила Флора с такой обыденностью, словно речь шла о званом обеде.

– Воля оракула? – переспросил Руднев, даже не пытаясь скрыть досадливого разочарования. – И что ему на этот раз от меня понадобилось? Очередное проклятье? Мне ваш оракул видится излишне ревнивым!

Флора оставалась абсолютно серьезной.

– Нет, Дмитрий Николаевич. Не проклятье, а как раз наоборот…

– Неужто благословление?!

– Да выслушайте же меня, сударь! – Флора сердито нахмурилась, и в этом своем праведном возмущении показалась Рудневу особенно очаровательной.

– Простите, сударыня! Я весь внимание!

– Оракул отменил свое проклятье. Вернее, дополнил его так, что смысл полностью поменялся.

– Сударыня, я ничего не смыслю в предсказаниях и оракулах, – признался Дмитрий Николаевич, – поэтому мне сложно поспевать за вашей мыслью…

Пифия укоризненно взглянула на Руднева.

– Дмитрий Николаевич, то, что вы чего-то не знаете, не означает, что этого не существует.