Личный паноптикум. Приключения Руднева - Евгения Якушина

– Уморишь ты меня, Виталич, – посетовал он, тяжело переводя дыхание, и толкнул ближайшую к лестнице дощатую дверь.

– Так служба у меня такая – морить брата вашего поскудного, – откликнулся сыщик, заглянул в открытую дверь и, убедившись, что за ней никого нет, подал знак друзьям проходить вперед.

– Ты, Клим, мужик длинный (жарг. умный), – проговорил Анатолий Витальевич, попридержав Захарова за рукав. – Мне ведь тебя учить не надобно, что коли в твоем вертепе моим сотоварищам шкуру попортят, так и твои телеса в цынтовке (жарг. тюрьме) порастрясут. Так ведь?.. Потому скажи своим, чтобы зекст (жарг. тихо)!

– Не пыли, господин сыскарь, – оскалился трактирщик. – Новость-то слышал про то, как у нас тут в нужнике двух духов (жарг. городовых) нашли? Добрые люди говорят, один об гитару (жарг. воровской лом) темечком стукнулся, второй дерьмом захлебнулся… В страшные времена живем, Виталич! Уважение в людях пропало! Хорошо, мы с тобой друг к другу понятие имеем.

Толстые щеки Захарова заходили вверх-вниз в беззвучном лютом смехе.

– Не зли меня, Клим, – глухо предупредил Терентьев и, толкнув трактирщика в грудь, прошел следом за друзьями.

Кабинет, в который Клим Захаров привел своих гостей, оказалось длинной, вытянутой комнатой с небольшим окном, к которому с внешней стороны примыкала лестница, ведущая в адов лабиринт Хитровских задних дворов. Почти все пространство комнаты занимал длинный кривой стол, на котором пришкварилось несколько свечных огарков и бурели пятна, о происхождении которых лучше было не задумываться.

Стены кабинета были обклеены давно выцветшими и пошедшими черной плесенью обоями в мелкий цветочный орнамент. На одной из торцевых стен во всю ее площадь красовался гористый пейзаж, выведенный углем и прорезанный лезвием.

Руднев подошел к этому рисунку и замер перед ним, сосредоточенно нахмурив брови.

Ввалившийся вслед за надворным советником Клим удивленно крякнул:

– Чавой-то, Виталич, твой деланый хранцуз на стену-то пялится? – поинтересовался он.

– Не твоего ума дело, Клим. Надо, стало быть, – отозвался Терентьев и, подойдя к Дмитрию Николаевичу, спроси: – Что скажете?

Руднев не отвечал, водя по линиям рисунка напряженным взглядом. Потом он вынул из кармана фотографию, взглянул на нее и снова на рисунок и, наконец, тихо произнес.

– Я ничего не понимаю. Это очень странно, Анатолий Витальевич…

– Руднев! – прошипел ему в ухо надворный советник. – Вы не в Лувре, черт вас побери! Определяйтесь быстрее, пока нас на ремни не порезали!

– Я не понимаю, – упрямо повторил Дмитрий Николаевич. – Я не могу с уверенностью определить руку, Анатолий Витальевич. Про камеру-обскура знаете? Похоже, для создания изображения здесь и у Бахрушина использовали нечто подобное. Возможно, одно изображение – копия другого. Точная копия, понимаете?

– Че там этот шлепок лопочет? – подобравшись и зло прищурив глаза, спросил Клим, приближаясь к Рудневу и Терентьеву до тех пор, пока его не остановил взгляд Белецкого, в коем трактирщик безошибочно прочел нешуточную угрозу.

Захаров вязко застыл и свирепо процедил.

– Страх-то не теряй, господин легавый! Ты в моем доме. Нехай твой немец липовый зелками-то своими тут не блескает… Отвечай давай, Виталич, на че вам лубок ентот сдался?

– Кто это рисовал? – спросил Руднев, опережая ответ Анатолия Витальевича.

– Че? – переспросил Захаров, опешив от дерзости малахольного хлыща, посмевшего обратиться к нему напрямую.

– Кто, спрашиваю, рисовал? Знаете? – повтори Руднев.

– Я без него знаю, – неожиданно ответил Терентьев и указал на едва приметное пресечение линий в углу рисунка. – Это подпись Петра Михайловича Шнурова, в наших картотеках значившегося как Петруха Шнурок, живописца из Гуслиц. Тамошние мастера зело даровиты в смысле фальшивых денег и документов. Так ведь, Клим?

– А чего спрашиваешь, Виталич, коли и сам признал? – повел жирными плечами Захаров. – Оно верно, что Петруха Шнурок рисовал. Он, паскуда, должен мне был, вот я и дал ему расплатиться царапней этой. Слабость, знаешь ли, имел к папаше евойному. Больно уж тот фартовый шнифер (жарг. взломщик) был. Упокой господь… А что?

– Когда Шнурок с тобой расплачивался? – спросил Терентьев.

– Так уж года два, поди, – ответствовал Клим. – Ты ж, господин надворный советник, сцыкал (жарг. поймал) его на прошлую Пасху.

Анатолий Витальевич утвердительно кивнул в ответ на вопросительный взгляд Руднева.

– Рисунок в Бахрушинской галерее в точности воспроизвели с этого, – заключил Дмитрий Николаевич. – Не срисовали, а скопировали с помощью проекции.

– Zeit, sich an den nächsten zu machen Punkt (нем. Давайте, переходить к следующему вопросу), – напряженно произнес Белецкий, не сводя глаз с Захарова. – Ich schätze, wir haben die Landschaft zu sehr genossen (нем. Мы слишком увлеклись пейзажем).

Клим хмыкнул.

– Он че, и вправду немчура? – спросил трактирщик Терентьева.

– А то! – подтвердил Анатолий Витальевич. – Стал бы я тебе врать!.. Слушай-ка, Клим, у меня в кармане портрет типчика одного лежит. Хотел бы я, чтобы ты на него взглянул. Поэтому я сейчас руку в карман опущу и картинку выну. Это я затем говорю, чтобы ты чего не подумал и лишнего не переживал.

– Все-то ты меня обидеть норовишь, господин надворный советник, – попенял трактирщик. – А я-то по своему мягкосердию даже шмонать вас не велел.

– Мягкосердие мне твое, Клим, хорошо известно. Чай, не первый год знакомы, – отозвался Анатолий Витальевич и очень медленно вынул из кармана портрет Правдолюба Безжалостного. – Знаешь его?

Захаров скользнул по рисунку быстрым приметливым взглядом и с ехидной улыбкой ответил:

– Слаб я глазами стал, Виталич, да и память уже не та.

– Неужто? – удивился Терентьев. – А я вот память имею отменную, хотя иной раз чего и не вижу. Так что и ты уж, Клим Иванович, напрягись. Я тебе подсказку могу дать. Человек этот не из блатных, но дела имеет с Михеем Черным. Ну?

– Не запряг! – окрысился Захаров. – Дайка еще раз гляну… Вроде как припоминаю, что и впрямь видал я его с Михеем.

– Здесь видал?

– А где ж еще?

– А в камору эту он заходил?

– Кабинет для серьезных гостей держим-с, а не для бакланов. Внизу он водку с Михеем жрал.

– Водку, это понятно. А что еще у них за дела?

Клим противно осклабился.

– У Михея и спрашивай, господин полицейский.

– И у него спрошу, а пока ты мне ответь. Что этот? Девками интересовался?

– Может, еще протокол трелить (жарг. требовать) станешь? А, Виталич?

Терентьев посуровел.

– Надо будет, и под протокол поговорим. За мной не заржавеет. Так что не дури, Клим! Коли спрашиваю тебя по-хорошему, так и ответь по-людски.

Улыбка трактирщика скривилась, глаза сузились, он поковырял ногтем в зубах и наконец процедил:

– По части девок фраерок этот захаживал. Но не для себя, а для грачей каких-то.