Личный паноптикум. Приключения Руднева - Евгения Якушина

и вместе с Терентьевым ринулся в квартиру журналиста. Руднев последовал за ними, отставая на пару шагов. Он не успел войти в гостиную, как из нее раздался рвущий душу рев, такой, какой издает смертельно раненный зверь, рев, полный невыразимой боли и бессильной ярости.

Дмитрий Николаевич шагнул в дверной проем, отстранив преграждавшего ему путь Белецкого.

Его взгляд скользнул по убитому журналисту в кресле, по распахнутому шкафу, в глубине которого был виден темный проход, ведущий, по всей видимости, в соседнюю квартиру, и остановился на Дягелеве.

Филипп Иванович лежал на полу, широко раскинув руки, словно желая обнять этот мир. Его седая голова была повернута в сторону двери, на лице застыло выражение сердитого недоумения, неподвижные глаза смотрели с надменной укоризной. Из груди доктора, в том самом месте, где находится сердце, торчала рукоять охотничьего ножа.

Анатолий Витальевич стоял на коленях перед телом друга, сдавлено стонал и остервенело ударял кулаком в пол.

– С ним останься, – велел Дмитрий Николаевич Белецкому и вышел на лестничную площадку.

Снизу бежали полицейские во главе с Савушкиным.

Руднев жестом остановил их.

– Нельзя туда, – глухо сказал он, садясь на ступени. – Позже… Позову…

Проводить Филиппа Ивановича в последний путь людей пришло много, так что даже не всем из них хватило места в Преображенской церкви, где проходило отпевание. Пришли и его друзья по университету, и сослуживцы военной поры, и коллеги по Лефортовскому госпиталю. Пришли слушатели фельдшерских курсов и пациенты, чьи жизни спасал он сперва под турецкими пулями, и позже в больничной операционной.

Сыскное управление шло за гробом Дягелева полным своим составом, начиная от Аркадия Францевича Кошко и заканчивая самым младшим писарем. И суровая скорбь московских сыщиков по несносному ворчливому доктору была скорбью по товарищу, погибшему в неравном бою.

Филиппа Ивановича хоронили на Семеновском кладбище рядом с теми, кого его опытная рука спасти на ратном поле не смогла. Многие только во время похорон и узнали, что был Дягелев отставным офицером, что имел Георгиевский крест, медаль «За храбрость» и медаль русско-турецкой войны за Шипкинский перевал.

Печальный это был день. Даже небо с самого утра заволокло траурной дымкой, так что жгучий зной сменился тяжелой выматывающей духотой, от которой по лицам тек пот, мешавшийся со слезами.

За те два дня, что прошли с момента гибели Дягелева, московская полиция перетрясла всю Первопрестольную, ища хоть какой-нибудь след. Агенты обошли все бандитские кабаки и притоны, опросили всех осведомителей. За любые сведения, могущие помочь делу, была обещана награда. Криминальная публика, зная, что речь идет об убийстве одного из сыскных кем-то не из блатного сообщества, проявляла с легавыми благоразумную и дальновидную солидарность и оказывала сыщикам всестороннее содействие, но и это не помогло.

Выставленное по команде Руднева оцепление квартала было запоздалым. Обследование квартиры, соседствующей с квартирой Правдолюба, тоже оказалось безрезультатным. Она была нежилой и пустующей. Между квартирами был проход, прикрытый со стороны жилища журналиста шкафом с отодвигающейся задней стенкой. В пустой квартире из окна на крышу дровяного сарая была перекинута лестница. Судя по следам на подоконнике, ей неоднократно пользовались для отступления. Позже выяснилось, что журналист снимал обе квартиры, и стало очевидно, что Правдолюб сам оборудовал этот ход, чтобы иметь возможность сбежать в случае опасности, очевидно, нередко возникающей при его гнусном ремесле.

Когда на крышку опущенного в могилу гроба полетели горсти земли, от траурной процессии отделился ссутулившийся крепкий приземистый человек и пошел в боковую аллею, где в стороне от места погребения одиноко стояли две темные поникшие фигуры.

– Схоронили Филиппа Ивановича, – тихо и с какой-то надрывной нежностью сказал Терентьев, подходя к скорбно застылым Рудневу и Белецкому. – Наталья Петровна, – Анатолий Витальевич не смог выговорить слово «вдова», – просила передать вам, господа, благодарность за ваши соболезнования и поддержку, и за то, что вы на похороны пришли. А еще сказала, что ее порадует, если вы как-нибудь потом зайдете ее навестить.

Руднев молча кивнул, не находя слов.

Терентьев тоже помолчал, а потом спросил, глядя куда-то поверх крестов:

– Дмитрий Николаевич, вы в Бога веруете?

– Верую, – отозвался Руднев.

– А вы, Белецкий?

Белецкий неопределенно пожал плечами.

– И я вот так же, – вздохнул Анатолий Витальевич. – А Филипп Иванович верил. И еще шутил, дескать, кто из нас двоих там первым окажется, тот должен для второго реляцию по полной форме составить и в небесной канцелярии заранее пропихнуть, чтобы потом уж без проволочек вдвоем в райскую ресторацию завалиться нектар пить и былое вспоминать. Небось, уж начал бумагу-то кропать…

– Анатолий Витальевич, прекратите душу рвать и себе, и нам! – одернул надворного советника Руднев. – Полно вам себя казнить! Не ваша вина!

Терентьев встрепенулся, посмотрел на Дмитрия Николаевича в упор и, четко выговаривая каждое слово, произнес:

– И не ваша!

Снова повисло тяжелое молчание.

– Вы на поминки поедете, Анатолий Витальевич? – спросил наконец Руднев.

– Нет, – мотнул головой Терентьев, – без меня обойдется. Лучше делом займусь.

– Тогда идемте, нас ждет экипаж.

Терентьев неловко замялся.

– Дмитрий Николаевич, я вам должен одну вещь сообщить. Аркадий Францевич высказал однозначное требование, чтобы я перевез вас в Звенигород на конспиративную квартиру, которую он выхлопотал у жандармских. Сроку мне было дано три дня. Обсуждению это решение не подлежит.

– А если я воспротивлюсь? – хмуро спросил Руднев.

– Дмитрий Николаевич, я дал слово, что вы уедете…

– Дали слово?!

– Да! Дал слово чести, что через три дня вас не будет в Москве. Только при этом условии меня не отстранили от дела… И слово я давал вчера…

– То есть уехать я должен завтра?!

– Да, Руднев, завтра!

– Анатолий Витальевич, да как вы так могли?!

– Мог, потому что считаю, что Аркадий Францевич прав! Дело это для вас слишком личное, вы не должны в нем долее участвовать. И риск…

– Личное?! – негодуя, перебил Дмитрий Николаевич. – Для меня, значит, личное! А для вас? – Руднев кивнул в сторону могилы Дягелева. – Для вас не личное?!

Терентьев устало вздохнул.

– Дмитрий Николаевич, голубчик! Давайте прекратим этот бессмысленный спор! – взмолился он. – В конце концов, я не вправе обсуждать решения его высокородия22. Я человек казенный! Поезжайте домой. Помозгуйте там. Картинки свои порисуйте для прояснения. Глядишь, надумаете что полезное для дела! И ради Бога, не шляйтесь нигде до отъезда! Пощадите меня! Мне Филиппа Ивановича уже с лихвой!

Руднев хотел было что-то возразить, но надворный советник выглядел таким убитым, что у Дмитрия Николаевича не хватило духу.

– Простите мою несдержанность, Анатолий Витальевич, – проговорил он. – Я все понимаю… Куда вас отвезти?

– В контору, – ответил надворный советник и раздраженно дернул тугой воротник. – Господи! И