Личный паноптикум. Приключения Руднева - Евгения Якушина

носить насильственный характер. Филипп Иванович труп осмотрел и констатировал гибель в результате несчастного случая, а после завел с пригласившим его доктором разговор о желании того перейти под начало Филиппа Ивановича. Разговор этот был уже не первым, Дягелев давно присматривался к молодому талантливому и въедливому патологоанатому, но тот все колебался, тяготея более к фундаментальной науке, нежели к практической криминалистике.

На этот раз Дягелеву все-таки удалось добиться от коллеги согласия, но отсутствие официального решения по его прошению отодвигало срок назначения ассистента, и Филипп Иванович опасался, что молодой врач снова передумает.

– Не смейте делать мне замечания, Анатолий Витальевич! – взвился несносный доктор, игнорируя дружеское «ты». – Я из-за вашей безалаберности в отношении бумаги, направленной мною вам еще месяц назад, вынужден один на все дела разрываться. Как сочту нужным, так и стану работу свою исполнять!

– Нет уж! – вспылил в ответ Анатолий Витальевич. – На месте преступления вы, Филипп Иванович, формально в моем подчинении! Я тут главный, и прошу вас гонор свой унять! Если вам так все мешают, извольте, я велю всем выйти и сам уйду, но чтобы через десять минут у меня от вас первичное заключение по убиенному было.

С этими словами багровый от ярости Терентьев вышел из комнаты, громко хлопнув за собой дверью.

– Не топчитесь тут! – рыкнул он на городового, стоящего в прихожей. – На площадку идите! Встали, как шифоньер! Не пройти мимо вас!

Городовой поспешил исполнить приказ, с трудом опередив разгоряченное начальство, которое, спускаясь, еще и шугануло заменявшего Старина агента с фотоаппаратом.

На скамейке у подъезда Терентьев застал Руднева и Белецкого. Дмитрий Николаевич внимательно рассматривал схемы гостиной и задавал вопросы.

– Может, хоть вы чем порадуете? – все еще взбудораженно поинтересовался у друзей надворный советник.

Дмитрий Николаевич не ответил, а, в свою очередь, задал вопрос, подливший масла в огонь Терентьевского гнева.

– Что Филипп Иванович о причине смерти говорит?

– Ничего не говорит! – огрызнулся надворный советник. – Господин эскулап изволят сперва осмотр провести с чувством, с толком, с расстановкой, а лишь потом осчастливить нас, недостойных, своим авторитетнейшим мнением.

– Белецкий сказал, что следов удушения нет, – упрямо продолжил тему Руднев.

– Я их тоже не увидел. На мой взгляд, журналист помер от того, что ему череп стамеской пробили до самых мозгов. Кстати, его настоящее имя Пафнутий Никодимович Зайцев, мещанин из города Севска Орловской губернии.

– Да, «Пафнутий Зайцев» звучит совсем не так претенциозно, как «Правдолюб Безжалостный», – заметил Белецкий.

– И не так угрожающе, – добавил Терентьев. – А при его ремесле грозное имя – половина успеха.

– Вы про журналистику? – спросил Белецкий.

– Нет, я про шантаж, – возразил надворный советник. – Наш Зайцев-Безжалостный на хлеб преимущественно шантажом зарабатывал, а статейки писал больше для репутации, ну или в наказание несговорчивым жертвам. Думается мне, что за это он и поплатился. Замахнулся не по росту, вот его и определили.

– То есть вы считаете, Анатолий Витальевич, что смерть Правдолюба не имеет отношения к делу с нашим живописцем? – спросил Руднев.

– Черт его знает! – Анатолий Витальевич задумчиво потер подбородок. – Возможно, что сама смерть и не имеет. Но это не исключает, что журналист действительно был нашим художественно подкованным убийцей. Ведь ничто не мешало ему еще какие-нибудь темные делишки проворачивать. Например, с тем же Михеем Черным. И если Михею что-то в их концессии не понравилось, он вполне мог господина Зайцева порешить и спутать нам все карты. А может, и вовсе шантажист этот ложной нитью в нашем расследовании был и никакого касательства к адскому вернисажу не имел.

Руднев покачал головой.

– Я так не думаю, Анатолий Витальевич. Слишком много совпадений. Правдолюб был прямо или косвенно связан со всеми жертвами. И теперь, когда мы его находим, он вдруг погибает. Вероятность того, что так случайно сложились обстоятельства, чрезвычайно мала.

– И что же вы предполагаете?

– Как вариант, журналист был подельником живописца, и тот решил оборвать ниточку, которая могла привести к нему от Правдолюба.

– То есть вы считаете, что журналиста убил живописец?

– Да. Пока такая версия кажется мне наиболее вероятной.

Терентьев некоторое время помолчал, обдумывая слова Руднева, а потом возразил:

– Дмитрий Николаевич, вы же знаете, что убийцы, одержимые какой-либо безумной идеей, никогда не меняют характера своих злодейств. Во всех предыдущих случаях убийца душил жертв, убирал покойников и воспроизводил из них сюжеты картин, дополняя композицию другими телами и декорациями. Он отступил от своего правила только при убийстве сиделки и гречанки. В первом случае жертва оказала сопротивление, а во втором он, видимо, торопился и не имел времени разжиться телами.

– А почему он, по-вашему, торопился с Калисто? – перебил Руднев.

– Если бы вы задали мне вопрос до того, как я нашел Правдолюба с пробитой головой, то сказал бы, что убийца-журналист в срочном порядке убирал свидетеля.

– Вот! Я тоже так думаю!

– Дмитрий Николаевич, но в остальном убийство Калисто полностью укладывалось в выбранную им схему, – продолжал не соглашаться Терентьев. – Он сымитировал очередной шедевр живописи. И он не проливал крови. А здесь? Способ убийства иной и никаких намеков на картину.

Руднев тыкнул пальцем в записки Белецкого.

– Вот эта двойка на стене? Что она означает? Если это просто убийство из мести, то зачем ее написали?

– Не знаю, – признался Анатолий Витальевич. – Может, это знак какой тайный. Скажем, шантажист раскопал что-то про каких-нибудь сектантов, те его грохнули и подпись свою оставили.

– А может, эта двойка не имеет отношения к убийству, – вмешался Белецкий. – Может, ее сам покойный нарисовал с какой-нибудь целью. У некоторых людей есть привычка делать пометки на стенах, чтобы на виду были.

Руднев нетерпеливо отмахнулся.

– Ваши версии вполне вероятны, но если все-таки цифра – это очередная подсказка! Что она может означать?

– Если продолжить логику, которую вы, Анатолий Витальевич, усмотрели в убийстве Калисто, – осторожно высказался Белецкий, – то можно предположить, что двойка заменяет что-то, что убийца не имел в наличии для создания композиции. Возможно, опять же из-за нехватки времени. Вероятнее всего, ему снова не хватило тел.

Терентьев с Белецким воззрились на Руднева, а тот замер, глядя перед собой туманным взглядом.

– Вы знаете такую картину, Дмитрий Николаевич? – наконец прервал затянувшееся молчание надворный советник.

– Три персонажа… Босх… – пробормотал Руднев. – Пробитая голова…

Внезапно он переменился в лице, торопливо вынул давешнюю записку и быстро пробежал глазами.

– Оцепить квартал! – крикнул он, срываясь с места и кидаясь в подъезд, друзья бросились за ним. – Это «Удаление камня глупости»! Там есть четвертый персонаж – доктор!

Не помня себя, они взбежали по лестнице.

Дмитрий Николаевич на короткое мгновенье замешкался перед дверью, Белецкий оттолкнул его