Головокрады - Василий Кораблев

для себя самого, когда покинул вагон. Отец был неизлечимо болен, врачи отвернулись. Он всё надеялся на чудо. Все наши деньги семья отдавала различным шарлатанам и знахарям-проходимцам. Только деньги исчезали, а чуда всё не было. Я тогда был молод, вот почти в твоём возрасте, и подумал, какая к чёрту разница? Вот же — кругом чудеса. Просто нужно пойти и купить нужное. Я и купил. Отец выпил лекарство и сразу пошёл на поправку. К сожалению, для меня ничем хорошим это не кончилось.

Кацпер замолчал, огляделся.

— В жопу всё! Эту жизнь и работу! Давай нажрёмся, Клаус. Давай посидим как следует в ресторане. Душа выпить просит.

*****

Вагон-ресторан выглядел как бесконечное светлое кафе с самыми удивительными и причудливыми столиками и блюдами, которые разносили официанты, похожие на ожившие скрипичные ключи. Ростом с человека, они были очень гибкие и пружинили при ходьбе. Их маленькие кривые лапки держали подносы с едой и напитками.

Пан Кацпер занял приглянувшийся ему приличный столик возле окна и, заботливо пододвинув стул Клаусу, подозвал официанта. Пока старший проводник на пальцах объяснял, что они будут есть и пить, Клаус отложил дробовик в сторону и полюбовался проносившимся за окном пустынным пейзажем.

«Всё-таки мы в поезде, как ни крути. В каждом вагоне так или иначе присутствуют элементы поезда, — думал он, — но что там за окном? Наш мир или очередная искажённая проделка реальности? Домики, деревья, снова пустыня — набор слайдов. Движению нет конца, хотя, если прислушаться, можно услышать тихий и далёкий стук колёс. По-своему даже прекрасно. Если не смотреть на соседние столы и тех, кто за ними сидит, можно поверить, что это обычный поезд и просто очень большой вагон-ресторан».

Официант, получив заказ, упрыгал. Клаус услышал недовольное бормотание пана Кацпера:

— Эти козлы малолетние до сих пор свою мамочку жрут. Я-то думал, они давно закончили.

Клаус повернул голову и посмотрел на причину раздражения своего старшего товарища. Ах да, безымянные детишки из седьмого купе. Они сидели в нескольких метрах слева от проводников, окружив прямоугольный стол, на котором на подносе лежало человеческое тело, зажаренное до хрустящей корочки, и сосредоточенно ели.

Они что, действительно заказали маму?

— Уроды, курва их побери. Думают, что это награда за их страдания. Думают, что, делая наш мир гаже, они делают лучше себе. Из всех тварей, которые едут в нашем вагоне — самые поганые.

— Они не пропустят свою остановку? — встревожился Клаус.

Но пан Кацпер успокоил его:

— Не. Пока они не в своём вагоне, время идти не будет. Они вернутся вовремя, да и мы тоже. Мы можем сколько угодно тут куролесить, пить, гулять, отдыхать, тискать по углам смазливых панночек, но отсчёта времени не будет. Часы начнут тикать, только когда вернёмся.

— Я никогда не смогу привыкнуть к такому, — признался Клаус.

— Сможешь. Ты уже привык. Ты тут первый день, а уже вон как разрулил ситуацию с наглыми безбилетниками. Ты научился жопой чувствовать опасность, а это в нашей работе — самое важное. Ну и ещё чтобы пассажиры выходили на своих остановках. А сервис-шмервис там... Вагон сам убирает последствия всего, что внутри происходит. Главное, чтобы пассажиры были довольны.

*****

Пан Кацпер заказал для них королевский ужин. За всё платил золотом, не считая. Официанты прыгали, как мячики, и приносили всё новые и новые закуски.

Они пили зелёное вино из кривых бутылочек через трубочки для коктейлей. Клаус впервые попробовал лобстеров. Чёрная икра, суп из морепродуктов, кровяная колбаса. Хамон. А потом пошли совсем уж удивительные: вяленое и копчёное мясо, нарезанное стружкой, а в середине блюда — соус. Живой сыр, белый с синими жилками, норовящий убежать из тарелки. Нечто, внешне и по вкусу похожее на сахарную вату, но в ней тоже был алкоголь. Клаус объелся. Тело не слушалось Пана Кацпера покачивало от выпитого. Проводники нажрались просто в дрезину.

— А самое главное… Надоело! Скука смертная! Я и вправо ходил, и влево. Годами бродил там, пан Клаус. Годами! — рассказывал Кацпер. — Устал я, малыш, жутко устал от всего этого говна вокруг.

Он был пьян настолько, что уже давно перестал обзывать своего стажёра «херром» и относился к нему как к доброму товарищу.

— Вот ты... Для тебя всё в новинку. Глаз не замылился, и, самое главное, ты будешь забывать... Забывать на время отдыха обо всём этом... А я? Я тут двадцать лет живу. Понимаешь, Клаус, как я устал?

— А почему ты не покидаешь своё рабочее место? — икая, поинтересовался Клаус.

— Некуда мне идти. Вот чего. От меня отреклись все, как от вонючей помойки. Я стар и одинок. Отцу помог, а лекарство… Лекарство, Клаус, подействовало так, что он выздоровел и начисто забыл о существовании своего сына, а через день и мать меня забыла, и все про меня забыли. Я думал, свою семью заведу, а вон чего... Не того цвета вазочку! Разве для того семьи заводят, Клаус, чтобы жена на мужа кричала? Скандалы каждый выходной выслушивать? Нытьё? На работе, мол наотдыхался? Дрых двое суток и панночек молодых обслуживал… А ты сам видишь, какая у нас работа. Мне и ответить-то было нечего, я же забывал о том, что происходило во время работы... Я ж, курва, не знаю, как работают другие проводники в нашем поезде. Что я мог о своей работе сказать? Денег-то в семье было достаточно. Я ж отсюда порой настоящие сокровища вытаскивал, а куда девал, сам не знаю. Не хочу я забывать, Клаус. Помнить хочу! Хорошее хочу помнить и плохое. Чем мертвец от живого отличается? Памятью, мать её! Живём пока помним, а не помним, значит и не живём. Чуешь разницу? Тут я главный и ты главный! Мы тут с тобой хозяева вагона! Настоящие. Может, мы одни и есть настоящие…

— Значит, ты как они? Потерянные дети? — Клаус мотнул головой в сторону соседнего столика.

Хмель окончательно ударил в голову старшему проводнику, и пан Кацпер взбесился:

— Нет! Я не такой, как они! И ты не такой! Запомни! На носу своём заруби! Они выродки, они гнусные порождения человеческого мира, ищущие спасения в другом, чтобы точно также его изгадить. Ты посмотри на них, посмотри!

Пан Кацпер подскочил к безымянным детям и без лишних разговоров ткнул ближайшего мальчика лицом прямо в распотрошённый живот жареной мамы.

— Нравится? Нравится, курва малолетняя, человеческое мясо жрать? Вкусно? Я