Мизгирь - Елена Ликина

Глава 24

— Брешет Аглая! Дома Ксанка! — по улочке к Дуне торопился дед Фиодор. — Только у меня была, на твово молодца глядела.

— Что же ты смуту сеешь, любезная? — овертун двинулся в обход Аглаи, и та сжалась под его гипнотизирующим взглядом.

— Аглайка такая! — Ипатьевны дружно попятились. — Норовит всех рассорить! Плететь интриги как паучиха! Все потому, что хозяйкой не стала! А уж как нос задирала, гонористая!

— В другой раз голову откушу! — ласково взрыкнул овертун и наддал Аглае лапой по спине. — А ну, пошла отсюда!

Повторять второй раз не потребовалось — Аглая припустила по улочке, за ней, то и дело оглядываясь, потрусили старухи.

— Совсем обнаглела бабенка. Давно пора ей на место указать, — запыхавшийся Фиодор поклонился овертуну. — Одежу, хозяюшка я приготовил. Хоть сейчас забирай.

И, отвечая на удивленный Дунин взгляд, пояснил:

— Чубастенькая твоя залетала. Мышуха. От нее и узнал. А как на Ксанку то рассердилась из-за поцелуя.

— Из-за какого поцелуя?

— Дак это… — дед закряхтел и почесался. — Ну… дак… ты не думай, касатушка, ничего таковского! Он как лежал в беспамятстве, так и лежит. Глупая девка сказку вспомнила, где принцесску поцелуем пробудили. Вот и решилась проверить — сработает такое или нет.

— А ты куда смотрел, старый? — возмутилась Марыська. — Почему не остановил?

— Да за вами молодыми, разве поспеешь? — начал оправдываться дед, с опаской поглядывая на поскуливающего от смеха овертуна.

— Не надо было ее впускать!

— Эх, касатушка. С раннего утра почти все деревенские у меня уже побывали. Только Клавка еще не заглянула. Я что подумал — может пусть и она Монашека поцелует? Она бабочка сочная. Не то, что Ксанка.

— Какая еще Клавка⁇

— Клавка. Рыжая. С Власюков. У нее еще Поликарпыч шабашил. — затараторила Марыська. — Клавкина бабка в Замошье проживала. Дом ей оставила. Вот Клавка и наведывается сюда. Приглядывает за ним.

— И то правда, дед, пусть еще и Клавка его поцелует, — прохрипел довольный овертун и подмигнул Дуне синим глазом.

— Обойдется! Ни Клавки, никого другого в дом больше не пускать! — такой подставы от деда Дуня не ожидала. — Монах не экспонат в паноптикуме!

— Дак они меня в покое не оставят, касатушка!

— Будут настаивать — скажите, что Монах заразный. Вы меня поняли?

— Понял. Чего ж не понять. — дед виновато кивнул. — Так что, заберешь Минькину одежу?

— Марыся заберет. А я навещу Ксанку.

— Не серчай на девку… — снова завел дед, и Дуня жестом показала ему, чтобы замолчал. Приказав Марыське отправиться за вещами и не обернувшись на овертуна, побежала к Ксанкиному дому.

Ну, дед! Ну, учудил!

И Ксанка хороша. Поцеловала. Надо же! До чего шустрая особа!

Было смешно и немного досадно, что девчонка оказалась смелее её. Сама Дуня вряд ли решилась бы на поцелуй, даже с проверочными целями.

Ксанка открыла ей сразу и с улыбкой поклонилась.

— Хозяйка! Как хорошо, что ты пришла! Маме очень нужны капли! Она сейчас ну… такая… Да ты проходи, взгляни сама.

— Первый раз попробуем обойтись без капель! — проглотив невысказанные упреки, Дуня завернула за Ксанкой в маленькую комнатку и едва не наткнулась на сидящую у стола сгорбленную фигурку. В пальцах Ксанкина мать сжимала иголку с оборванной ниткой. Недошитое платье лежало тут же, на полу.

— Она так часто застывает. Делает что-то, а потом… — Ксанка зашмыгала носом.

— Принеси воды. — Дуня подошла к женщине, осторожно провела рукой по распущенным волосам.

— Какой воды? — захлопала ресницами Ксанка.

— Обычной. Живее, Ксана!

— Вот! — Ксанка подала Дуне чашку. — Что ты собираешься…

— Не мешай мне! И не перебивай!

Дуня прихлебнула воды и брызнув женщине в лицо, завела-запела:

— Ключевая вода, не мой, не полощи берега! Сними тоску с тела бела, чтобы душа ее не скорбела! Чтобы заря душу не допекала! Чтобы тоска тело не донимала!

Ксанкина мать пошевелилась, и удивленно воззрилась на Дуню.

— Хозяйка! А я… вздремнула… не ждала тебя. Ксана! Чего стоишь как в гостях? Вскипяти чайник! Достань пироги!

— Ничего не надо. Я просто проведать зашла. И поблагодарить за платье.

— Подошло тебе?

— Идеально! Вы сидите. Не вставайте. Ксана меня проводит.

— Спасибо! Спасибо! Она сразу ожила! — принялась благодарить Дуню Ксанка.

— Вечером сама ей отчитку сделаешь. Брызнешь водой, повторишь все, что я говорила.

— Я не запомнила…

— Запишу слова и с Марысей передам. Будешь так делать ровно семь дней. На восьмой начнешь давать капли. Это должно помочь.

— Поможет! Уже помогло!

— Вот и хорошо. Ты, главное, не забывай ее отчитывать утром и на ночь. — отмахнувшись от благодарностей, Дуня побежала домой.

Полдня она перебирала записи прежней хозяйки — искала информацию о том, как превратить в человека насильно обращенного. Попадались лишь отрывки из обрывков — про то, что обряд нужно проводить в бане, про молоко, которое следует смешать с росой, про имя обращенного, что должно послужить привязкой к этому миру.

— Память подскажет, хозяюшка! Ты ж с богинкой в родстве! — Марыська крутилась рядом, прижималась теплым бочком к Дуниным ногам. — Ты только начни — и все как по маслу покотится!

Наблюдая, как Дуня разливает прозрачную росу по расставленным на столе бутылочкам, ворковала:

— Много росы сцедилось. На все хватит! И этого напоить. И тебе омыться, и телушке удои поднять. Еще для ярманки несколько бутыльков приберечь бы…

— Марыся!..

— Ну шо Марыся-то? Ты брови не хмурь, а прислушайся! За такую росу нам хорошую плату дадут! Ткань себе приглядишь, Ксанина мать после нашьет из нее платьев. Ароматов пахучих, заморских накупишь! Ну, и для чипурения что-то.

— Я и без чипурения нормально выгляжу.

— Да кто ж спорит-то, хозяюшка! Вот только румянцу не мешало бы и подбавить! Уж так бледна! Так тонка!

— Помолчи, Марыся! Ведь собьюсь… — Дуня наклонила бутылочку над чашкой с молоком и начала медленно переливать туда росу, считая каждую каплю и бормоча. — Первая, вторая, третья…

— По годам хорошо бы росы нацедить. Но кто ж