Личный паноптикум - Евгения Викторовна Якушина

Резиденция Правдолюба Безжалостного располагалась близь мрачной Божедомки в темном, застроенном унылыми деревянными домами Лазаревском переулке. Уже с шести вечера по переулку стали перемещаться странные неприметные личности, а после семи на ближайших перекрестках появились полицейские патрули.

Окрестные жители на всю эту кутерьму внимание не обращали. Квартировалась здесь в основном беднота, зачуханная жизнью и не имеющая криминальных наклонностей, а потому заботившаяся исключительно о своих сирых проблемах. Что там полиция суматошится – дело не наше, надо, стало быть!

Руднев с Белецким встретились с Терентьевым на перекрестке Александровской улицы и Бахметьевского переулка. Чиновник особых поручений строго и деловито давал указания группе агентов и инструктировал жандармского унтер-офицера. Подле топтался Савушкин, заметно волнующийся, но, очевидно, не робеющий.

Савелий Галактионович чувствовал, что за последние несколько дней с ним начала происходить какая-то необъяснимая метаморфоза. Он отчего-то стал ощущать себе увереннее и сильнее, а его душевные метания в отношении избранного поприща полностью улеглись.

Анатолий Витальевич закончил инструктаж и подошел к друзьям.

– Через пять минут начинаем, – сообщил он. – Квартал оцеплен. Вдоль улицы пятеро стрелков выставлено и еще двое со стороны черного хода. В доме всего четыре квартиры. Безжалостный в той, что на втором этаже. Соседняя пустует. С первого этажа наши люди жильцов вывели без шума. Журналист с полудня из хибары своей нос не показывает, только в окне маячил и мальчонку с первого этажа за водкой посылал. Соседи говорят, он вообще преимущественно к вечеру вырисовывается.

– А больше он мальчонке никаких поручений не давал? – поинтересовался Руднев.

– Черт его знает! Пацан глухонемой. Про водку-то кое-как поняли. А почему вы спрашиваете?

Дмитрий Николаевич отдал Терентьеву очередную записку убийцы.

– Скоро все выяснится, – прочитав, сухо сказал Анатолий Витальевич и декретировал тоном, не допускающим возражений: – Вы, господа, в дом Правдолюба не суетесь. Служивые пойдут. И в переулке не мелькаете. Савушкин проведет вас задами в дом напротив. Там, в подъезде, втроем и будете ждать. Усилите собой группу стрелков.

Друзья безропотно подчинились и вслед за младшим делопроизводителем поспешили через лабиринт задних дворов к назначенному месту.

Диспозиция у них оказалась вполне выгодная. Дверь, за которой они скрывались, рассохлась и перекосилась так, что между ней и косяком оставалась щель, дающая возможность видеть и подъезд, и окна Правдолюба.

Руднев и Белецкий расположились так, чтобы не мешать друг другу в том случае, если придется стрелять. Савушкину места у двери уже не было, и он поднялся на пролет, заняв место у окна лестничной площадки.

Дмитрий Николаевич проводил молодого человека внимательным взглядом, оценивая его степень волнения. Савушкин был на удивление собран и, кажется, даже выглядел старше и серьезнее. Руднев поймал себя на мысли, что ему очень симпатичен этот широкоплечий парень с немного грубым, словно вырубленным из дерева, но умным и открытым лицом, упрямым подбородком, высоким лбом, на который лезли жесткие непослушные русые волосы, и живыми ясными глазами василькового цвета.

Все трое замерли в ожидании, отмеряя время по гулким ударам сердца.

Наконец в переулке появилась приземистая фигура надворного советника. Он шел спокойно и неторопливо, как человек, имеющий цель, но не испытывающий надобности спешить.

Белецкий тихо свистнул, и с лестницы послышался ответный свист Савушкина.

Анатолий Витальевич поравнялся с углом дома журналиста, и тут же из подворотни выскользнули пятеро, быстро прошли вдоль стены и словно призраки растворились в темноте подъезда, в который спустя минуту вошел и Терентьев.

Секунды тянулись неимоверно долго, наращивая напряжение и обостряя восприятие. Ожидание развязки переросло в физическое ощущение сосущей болезненной пустоты под грудиной.

Прошла минута, другая, и вдруг все закончилось.

Дверь дома Правдолюба Безжалостного распахнулась, и из нее появился Терентьев.

– Отбой! – гаркнул он.

После надворный советник пересек переулок навстречу Рудневу и Белецкому, вышедшим из своего укрытия. Выражение лица у Анатолия Витальевича было странным.

– Ушел? – спросил Белецкий.

Терентьев исподлобья посмотрел на друзей, на появившегося из-за их спин Савушкина и глухо ответил:

– Ушел… В царствие небесное.

Глава 25

Белецкий с блокнотом в руках стоял посреди маленькой неряшливой гостиной Правдолюба Безжалостного и рисовал схему места преступления, делая на ней скрупулезные пометки и отмечая даже самые незначительные детали.

Сам хозяин убогой халупы, уже окоченелый, полулежал в видавшем виды кресле подле заляпанного и поцарапанного стола, на котором стоял початый полуштоф и недопитый стакан. На стене над столом углем было выведено: «+2».

Покойник был в одном исподнем: коротких подштанниках и несвежей мятой рубашке, воротник которой с одной стороны пропитался кровью. На правой ноге у Правдолюба была надета ярко-зеленая шелковая турецкая туфля без пятки, а ее напарница валялась под столом.

Лицо мертвеца, и при жизни малоприятное, сейчас выглядело совсем отталкивающе. Видимо, в последний миг своей жизни господин Безжалостный испытал невыразимый ужас, который так и застыл гротескной гримасой. Черты лица были искажены, будто судорогой, полуоткрытый рот скривился, расширенные глаза до половины закатились, и казалось, что убитый пытается увидеть смертельную рану у себя на темени, из которой торчала деревянная рукоять стамески.

Помимо Белецкого, в гостиной находились доктор Дягелев, Савушкин и Терентьев. Четыре человека и покойник заполняли собой комнату практически полностью.

– Что скажете? – нетерпеливо спросил патологоанатома Анатолий Витальевич.

– Ничего не скажу, пока вы не дадите мне возможность нормально работать! – возмущенно ответил тот, отпихнув Белецкого и сердито воззрившись на Савелия Галактионовича, сосредоточенно переписывающего содержимое буфета. – Здесь невозможно ни развернуться, ни дышать! Можно убрать отсюда толпу?!

– Я уже закончил, – миролюбиво заявил Белецкий и ретировался.

Савушкин же с неожиданной для него самого храбростью вступил в препирательства.

– Дмитрий Николаевич попросил сделать опись вещей, – заявил он.

– Ах, ну раз Дмитрий Николаевич просил!.. Может, тогда господин Руднев и аутопсию проведет? – вконец обозлился Дягелев.

– Савушкин, займитесь пока опросом свидетелей, – цыкнул на помощника надворный советник и, когда Савелий Галактионович вышел, напустился на ворчливого доктора. – Ты, Филипп Иванович, давай-ка пыл свой на дело направь! И нечего настроение дурное на мальчишке срывать!

У Дягелева и впрямь настроение было отвратительным, значительно хуже, чем в обычное время. Причиной тому был тот факт, что, как выяснилось, ходатайство о назначении ему второго помощника так и не продвинулось, и теперь, когда Евдоким Лаврентьевич от дела был отстранен, Филипп Иванович и вовсе оставался без ассистента.

Вызов на место нового убийства застал Дягелева в морге при Божедомском кладбище, куда тот приехал для проведения экспертизы по одному из неопознанных мертвецов, смерть которого, по мнению Божедомского патологоанатома, могла