Личный паноптикум - Евгения Викторовна Якушина

– Вы сказали, что у вас есть «почти все» куски головоломки, – бесстрастно и деловито произнес Белецкий. – Как я могу помочь вам собрать оставшиеся?

В это время они подъехали к Рудневскому особняку.

– Белецкий, мне нужно, чтобы ты прояснил два вопроса, – задумчиво ответил Дмитрий Николаевич, выходя из коляски.

– Первый, я полагаю, вы хотите знать, на какой машинке напечатана последняя записка? – высказал предположение Белецкий.

– Нет, это ты месяц выяснять будешь. В Москве слишком много пишущих машинок. Я хочу знать другое. Во-первых, кто проживает в квартирах, соседствующих с той, где жила Агата с нянькой. А, во-вторых, узнай, покойный Правдолюб приходил интервью брать один или с ним был кто-то еще. Спроси и в театре, и в Бахрушинской галерее, и у господина Золотцева поинтересуйся. Как что выяснишь, сразу сообщай мне и скорее возвращайся.

Белецкий коротко кивнул и уж было намеривался подать знак извозчику трогать, но Руднев его остановил.

– Белецкий, – натянуто произнес он, – будь осторожен!

Выпроводив Савушкина, Анатолий Витальевич кликнул дежурного, велел принести себе чаю и отчитал того за чрезмерно шумную болтовню, мешавшую ему работать. Расторопный малый молниеносно исполнил приказание их высокоблагородия и вместе с сотоварищами ушел в дежурку, откуда до начальственных ушей разговоры долететь не могли.

Терентьев остался один на один со своими мыслями. И мысли у надворного советника были тяжелые и муторные. Впервые за почти что четверть века, которые Анатолий Витальевич служил в полиции, он испытывал неодолимое желание оставить дело и передать его кому-нибудь другому. Терентьев не смел признаться в этом ни Кошко, ни Рудневу с Белецким, да и откровенность с самим собой позволил себе только теперь. В порыве этом он видел непростительную слабость и малодушие.

– Раскисли вы, господин надворный советник, разнюнились! – сердито пробормотал Анатолий Витальевич.

Он подошел к окну, долго возился со щеколдой и, наконец, распахнув створки, жадно вдохнул все еще душный и пыльный воздух. Вечерний зной сделался вязким и влажным, предвещая к ночи грозу.

Склонности к самокопанию Терентьев не имел, но осознание внезапно утраченной воли заставило его искать причину своей апатии. Было очевидно, что он до смерти устал, что душу ему изъела гибель Дягелева, что его тяготят отсутствие подвижек в расследовании и грозящая его друзьям неотступная опасность, незримая, но очевидная. Однако, перебрав все эти причины, Анатолий Витальевич понял, что дело не в них, а в том подозрении, что зародилось в нем еще тогда, когда балбес-Савушкин излагал свою теорию о виновности Руднева, и которое окончательно укрепилось после многократного пересмотра дела, коему он посвятил последние несколько часов.

Подозрение было зыбким, неконкретным и, пожалуй что даже фантомным, но тягостным и навязчивым. Все – и логика, и интуиция многоопытного сыщика – говорило Терентьеву о том, что преступником является человек из его близкого круга, посвященный как в подробности личной жизни его друзей, так и в ход расследования. Это был кто-то, кого он точно знал, кому, вероятно, доверял, с кем, возможно, говорил по душам, чью руку пожимал. Это подозрение, а вернее, теперь уже стойкая уверенность, выбивали чиновника особых поручений из колеи. Он отчаянно стремился разоблачить убийцу, но душа страшилась неминуемого удара, который нанесет ей осознание его наивной слепоты и обманутого доверия.

Анатолий Витальевич запер окно, вернулся к своему столу, глотнул остывшего чая, надел очки и принялся перечитывать записи в блокноте. Там между строк ему уже почти виделось имя убийцы, и он был полон непреклонной решимости наконец разглядеть его.

В этот момент зазвенел телефон. Терентьев снял трубку и услышал на другом конце голос Руднева.

– Анатолий Витальевич, немедленно приезжайте. Я знаю, кто он.

Добравшись домой, Савушкин строго и непреклонно выставил из своей комнаты хозяйку, и начал изыскания в малопонятных ему дебрях средневековой живописи.

Предмет этот оказался не таким уж простым и довольно многогранным. Помимо местонахождения музея, подноготной сюжета и автора, полотна характеризовались временем написания, стилем письма, вереницей законных и незаконных владельцев, оценочной стоимостью, количеством официальных копий и прочее, прочее, прочее.

Савелий Галактионович с похвальной методичностью рассортировывал все эти параметры, но никаких пересечений или закономерностей не находил. Он почти отчаялся и был уже готов оставить свою затею, но тут обратил внимание на перечень мастерских, делавших литографии интересующих его картин. Одно название повторялось во всех пяти случаях. И название это было ему знакомо.

Головокружительным вихрем в памяти младшего делопроизводителя промелькнули подробности дела, и он понял, что знает имя убийцы.

Задохнувшись от волнения, Савушкин бросился в находившуюся на углу его улицы аптеку, где, как ему было известно, имелся телефон. Поднятый с постели старик-фармацевт, поняв, что речь идет не о больном, жизненно нуждающемся в каком-то снадобье, сперва попытался выдворить Савушкина, но после нешуточная тревога молодого человека, а пуще того его уверенная настойчивость, подкрепленная демонстрацией полицейского билета, заставили аптекаря допустить Савелия Галактионовича до телефона.

Савушкина соединили с конторой. На его требование немедленно переговорить с Анатолием Витальевичем сонный дежурный ответил, что господин надворный советник еще час назад изволили уйти.

В квартире Терентьева телефона не было. Номера Руднева Савелий Галактионович не знал. Можно было, конечно, предупредить дежурного, но Савушкин прекрасно понимал, что указаниям младшего делопроизводителя никто подчиняться не станет. Оставался единственный вариант, бежать к Анатолию Витальевичу домой, и Савелий Галактионович припустился по пустынным ночным улицам что было сил.

Терентьев проживал в доходном доме в Воротниковском переулке. Подремывающий дворник, неоднократно видавший Савушкина вместе с Терентьевым и знавший об их роде деятельности, пропустил Савелия Галактионовича без лишних вопросов.

Уже порядком выдохшийся младший делопроизводитель стал подниматься на четвертый этаж. Ламп на лестнице не было, но через высокие пролетные окна лился свет от яркого уличного фонаря, расположенного напротив подъезда.

Савушкин успел преодолеть два этажа, когда из темной ниши квартирного тамбура со спины на него метнулась стремительная тень. Прежде чем Савелий Галактионович что-либо сообразил, ему зажали рот и тугой хваткой стиснули горло.

Не то от испуга, не то от удушья в голове у Савушкина помутилось, и вся его недолгая жизнь в одно мгновенье пронеслась перед его внутренним взором.

«Не успел предупредить!» – с отчаянием подумал он.

Меж тем нападавший швырнул его в угол и вжал в стену. Хватка стальной руки, зажимавшей Савелию Галактионовичу рот, на долю секунды ослабла, и тот, воспользовавшись этим, остервенело впился в эту руку зубами.

– Verdammt noch mal! (нем. Черт возьми!) – приглушенно выругался знакомый Савушкину голос и сердито прошипел уже по-русски. – Ни звука, Савушкин!

Савелий Галактионович наконец разглядел