Личный паноптикум - Евгения Викторовна Якушина

Терентьев достал платок, стер с лица пот, а когда снова опустил руку в карман, неожиданно замер.

– Что это? – спросил он, доставая из кармана простой почтовый конверт без подписи. – Откуда оно взялось?

Руднев заглянул Анатолию Витальевичу через плечо туда, где от могилы Дягелева потихоньку расходилась траурная публика.

– Кто был рядом с вами на похоронах? – натянуто спросил он.

– Кого там только не было! Вы же видели, сколько народа пришло. Я многих и не знаю…

Дмитрий Николаевич распечатал конверт, вынул оттуда сложенную вдвое напечатанную на машинке записку: «Уверен, удаление камня глупости сделало вас сообразительнее и расторопнее! Смотрите, снова не опоздайте!».

– Он издевается! – проскрежетал зубами Терентьев. – Что вы там пытаетесь вычитать, Дмитрий Николаевич?!

Руднев и впрямь впился в записку сосредоточенным взглядом.

– Напечатано на другой машинке, – сказал он. – Предыдущие печатались у Собакина, а эта нет. Почему?

– И почему же, по-вашему? – поинтересовался Белецкий.

– Потому что мы в шаге от разгадки. И он знает, что, застав его у Собакина, мы все поймем. Он боится!

– И хочет, чтобы мы тоже боялись, – проворчал Белецкий, – поэтому угрожает очередным убийством, но не дает подсказок.

Руднев упрямо мотнул головой.

– Ни одна из его подсказок не смогла помочь нам предотвратить трагедию. И я начинаю думать, что все это время мы смотрели не на те подсказки. Едемте, господа! Времени у нас в обрез!

Глава 26

Савушкин притих в своем углу, словно мышь под веником, боясь шевельнуться и дыша в полвдоха.

В конторе на тот момент кроме младшего делопроизводителя оставались только трое дежурных, звеневших чайными стаканами где-то в присутствии, и Анатолий Витальевич, ссутулившийся над своим столом, где были разложены документы по делу безумного живописца. Чиновник особых поручений методично пересматривал их, раскладывал и так и сяк, время от времени что-то бормотал и делал пометки в блокноте.

Последние три дня Савелий Галактионович был при начальнике неотлучно, стараясь с полувзгляда угадывать всякое его поручение, снося вспышки беспричинного гнева и подсовывая забывшему про сон и еду начальству чай с булками из ближайшей пекарни. Он видел, как Анатолий Витальевич в лютой осатанелости допрашивал осведомителей, как иступлено орал за нерасторопность на падающих с ног от усталости городовых и как плакал над прозекторским рапортом, составленным тем самым анатомом Божедомского морга, которого Дягелев прочил себе в помощники, и которого ускоренной процедурой назначили на должность судебно-медицинского эксперта в ведомстве московского сыскного управления.

Тогда-то только Савушкин внезапно осознал, что Анатолий Витальевич, видевшийся ему до этого мифическим Самсоном или Ахиллом, на самом деле человек. Человек, который глубоко и болезненно переживает гибель друга и терзается чувством неискупимой вины за случившееся несчастье. Но, как ни странно, рухнувшая иллюзия о героической сущности надворного советника, лишь укрепила в душе Савелия Галактионовича уважение и обожание к Анатолию Витальевичу.

После похорон, вроде как немного успокоившись, Терентьев зарылся в документы и не отрывался от них уже несколько часов, снова и снова перечитывая дело с самого начала, от буквы до буквы. Савушкин понимал, что надворный советник надеется найти какую-нибудь зацепку, пропущенную ими ранее, какую-нибудь ускользнувшую от внимания сыщиков мелочь, способную навести дознание на след злодея.

Сам Савелий Галактионович все эти три дня как-то о деле и не думал, а лишь горевал из-за смерти Филиппа Ивановича и волновался за Анатолия Витальевича. Теперь же сыскной азарт к нему вернулся, и он вспомнил про купленный каталог европейских картинных галерей. Очевидно, что первоначальный его план сопоставить географию нахождения прообразов страшных шедевров с отметками в паспорте Правдолюба Безжалостного, утратил свой смысл, но шанс выявить какую-нибудь закономерность, определяющую выбор картин и тем самым дававшую намек на личность преступника, оставался.

Савушкин осторожно выдвинул ящик, вынул оттуда неподъемный талмуд и уложил его перед собой, уперев в стопку папок. Не выдержав веса справочника, бумаги сдвинулись, и книга с грохотом рухнула на стол.

Видать и впрямь позабывший о присутствии своего помощника в кабинете, Анатолий Витальевич подскочил от неожиданного звука.

– Савушкин! Вы меня заикой сделаете! – рявкнул он. – Чем вы там заняты?!.. И вообще! Какого черта вы еще в конторе?

– Простите, ваше высокоблагородие… – смущенно пробормотал Савелий Галактионович. – Тут у меня каталог… Я хочу понять, как он картины выбирает… Помните, вы говорили?..

Надворный советник сдернул очки и сердито воззрился на Савелия Галактионовича, окончательно вогнав его в робость.

– Вы когда последний раз спали, Савушкин? – неожиданно спросил Терентьев.

– Не помню, – признался молодой человек.

– Оно и видно, – проворчал надворный советник. – Ну-ка, Савелий Галактионович, отправляйтесь-ка немедля домой!

– А вы?

– Савушкин! Не испытывайте моего терпения! Я сказал вам, марш домой спать! Можете на сон грядущий фолиант свой полистать. Ваши любимые психологи утверждают, что чтение на ночь мысли структурирует значительно. Глядишь, и в вашей голове ералаш уляжется… Пошли вон!

Младший делопроизводитель подхватил каталог и послушно поплелся на выход.

– Стойте! – неожиданно резко окликнул его Анатолий Витальевич. – Пешком не ходите, на извозчике поезжайте! Вот, возьмите двугривенный.

Надворный советник протянул своему помощнику пару монет.

– Да зачем? – Савушкин удивился не столько предложению начальства, сколько его встревоженному тону. – Мне тут недалеко… Я бегом…

– Когда же я научу вас, Савушкин, не обсуждать приказы старших по чину?! – возмутился Анатолий Витальевич. – Велено вам ехать извозчиком! Что непонятно? Книга тяжелая у вас. Процедура предусматривает в таких случаях выделять бюджет на доставку.

– Вы этот бюджет из своего кармана вынули, – заметил наблюдательный Савелий Галактионович.

– И вы мне сдобу тоже, чай, не от государственных щедрот носили, – парировал Терентьев. – Берите и поезжайте на извозчике. Это приказ, Савушкин!

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие!

Савелий Галактионович щелкнул каблуками, взял двугривенный и отправился прочь из конторы, таща подмышкой громоздкий справочник.

Почти всю дорогу от Гнездниковского переулка, куда был доставлен Терентьев, до Пречистенки Руднев с Белецким ехали молча. Погруженный в свои мысли Дмитрий Николаевич с каждой минутой становился все мрачнее и напряженнее, и когда он принялся барабанить пальцами по подлокотнику, Белецкий не выдержал и заговорил.

– Что вас беспокоит, Дмитрий Николаевич?

Руднев сделал нервный неопределенный жест.

– У меня такое чувство, словно я в жмурки играю, – ответил он. – Уж и ухватил кого-то, но понять не могу, кто это.

– Ухватили?

– Да, Белецкий! И от того, что он на расстоянии вытянутой руки, меня жуть берет!

– Дмитрий Николаевич, я метафоры ваши иной раз не понимаю! Вы хотите сказать, что вычислили убийцу?

Руднев немного помолчал, а потом ответил, очевидно, тщательно подбирая формулировку.

– Белецкий, я уверен, что имею на руках все куски головоломки. Или почти все!