Личный паноптикум - Евгения Викторовна Якушина

– Потому что слушаю вас, Старин… Это все?

– Да!

На этом разговор прервался.

Дмитрий Николаевич повесил трубку и все тем же бесстрастным тоном коротко изложил Белецкому суть требований Старина.

– Он блефует! – высказал предположение Белецкий.

– Может, да, а может, и нет или по крайней мере не во всем, – ответил Руднев.

– Нужно предупредить полицию!

– А если они сделают какой-нибудь опрометчивый шаг? Старин знает, как определить полицейскую операцию. На такой риск идти нельзя.

Дмитрий Николаевич подошел к окну и отдернул край портьеры.

– Нас ждет экипаж… – констатировал он. – Едем, Белецкий. Оружие оставляем.

Извозчик приветствовал ночных седоков неожиданным замечанием:

– Коли позволите, вашества, то я вам так скажу… Вы для тех гостей, в которые собралися, уж больно трезвые. Может, вас куды завесть, чтобы вы градус-то с сотоварищами своими выровняли? Оне-то уж, по всему видать, давно праздновать принялися.

На последующие аккуратные расспросы Ванька поведал, что на углу Тверской улицы и Гнездниковского переулка посадил к себе двух изрядно подгулявших прилично одетых господ. Один из них пьяно балагурил заплетающимся языком и, спотыкаясь, волок на себе своего товарища, хоть и куда более крепкого на вид, но упившегося и вовсе до бесчувствия и даже что разбившего себе башку через такое свое расслабленное состояние. Тот, что был трезвее, повелел отвезти их по адресу в Воротниковском переулке и уже на месте остановил извозчика у черного входа, пошутив, что, дескать, через подъезд идти никак нельзя, поскольку сволочь-дворник обязательно наябедничает супружнице его собутыльника, нынче отсутствующей по причине отъезда в провинцию к тетке. Извозчик, ясно дело, вошел в положение и даже помог дотащить пьяницу до квартиры. А после довез благодушного балагура до расположенной на соседней улице почтовой конторы, где дозволялось пользоваться телефоном в ночное время, чтобы тот, по его словам, вызвонил друзей и пригласил продолжить празднование большим составом. Ваньке же щедрый господин дал аж цельный рубь и велел этих самых друзей в лучшем виде доставить с Пречистенки.

Таким образом в отношении Терентьева слова Старина подтверждались, и друзьям оставалось лишь надеяться, что Анатолий Витальевич был еще жив и пострадал несильно.

По пустой Москве подгоняемый Рудневым извозчик довез их до Воротниковского переулка за четверть часа.

Подходя к подъезду, друзья обратили внимание, что в окнах Терентьевской гостиной виден приглушенный свет. В двух других комнатах – в кабинете и в спальне, а также в окне кухни было темно. Анатолий Витальевич проживал один на холостяцкую ногу. Кухарка приходила к нему только днем. И у Руднева мелькнула мысль, что добрую женщину сберег Бог: живи она при надворном советнике, наверняка пополнила бы собой список умерщвленных Стариным свидетелей.

Друзья незамеченными прошли мимо спящего в своей коморке дворника и стали подниматься в квартиру Терентьева. Когда они достигли второго этажа, дверь подъезда хлопнула, и кто-то побежал вверх по лестнице. Руднев с Белецким отступили в глубину квартирного тамбура и затаились. Через минуту неизвестный был уже рядом с ними, и они разом признали в нем Савушкина.

После того, как Белецкий затолкал Савелия Галактионовича в темноту тамбура, поплатившись за это прокушенной рукой, Руднев в двух словах объяснил младшему помощнику ситуацию.

– Чего ж мы стоим?! – в отчаянии зашептал Савушкин и попытался дернуться к лестнице, но стальная рука Белецкого ухватила его за шиворот и снова швырнула в угол. – Он же убьет Анатолия Витальевича!

– Он его еще вернее убьет, если мы не станем соблюдать его условий! – осадил молодого человека Руднев. – Вы должны оставаться здесь, Савушкин, и ни в коем случае не выдавать своего присутствия!

– Но!..

– Никаких «но»! Без моего дозволения с места не сходить! – свирепо пресек препирательства Дмитрий Николаевич, и Савушкин притих.

Оставив Савелия Галактионовича томиться неизвестностью на втором этаже, Руднев и Белецкий поднялись на четвертый.

Дверь в квартиру Терентьева была слегка приоткрыта, и они вошли.

Пройдя темную прихожую, друзья оказались в гостиной, освещенной мягким теплым светом настольной лампы с охрового цвета абажуром.

Анатолий Витальевич, обмякший и не подающий признаков жизни, сидел привязанный к стоящему посреди комнаты стулу. Надворный советник был без пиджака и с оборванным рукавом рубашки на правой руке, которая бессильно свисала и была глубоко изрезана вдоль от сгиба локтя до запястья. Из вскрытых вен сочилась кровь, тонким ручейком стекала по ладони и пальцам и капала в подставленную на полу хрустальную фруктовницу на высокой ножке.

Белецкий сразу же шагнул к надворному советнику и, нащупав у того пульс, сообщил:

– Живой, но крови потерял много, и голова разбита.

Руднев тем временем стоял неподвижно и напряженно прислушивался.

Белецкий сдернул с себя галстук и перетянул Анатолию Витальевичу руку выше локтя. Кровотечение сразу унялось.

Тут раздался звук захлопнувшейся входной двери, и из темноты прихожей в гостиную вошел Старин.

– Теперь отойдите от него, Белецкий! – резко приказал Вениамин Юрьевич. – Ваша забота трогательна, но абсолютно бессмысленна. Все равно он умрет, равно как и вы.

Старин остановился в дверях гостиной и продемонстрировал зажатую в руке жестяную банку.

– Знаете, что это? – спросил он.

– Предполагаю, что гелигнит, – ответил Руднев, придвинувшись ближе к Терентьеву и Белецкому, продолжавшему, несмотря на требования Старина, хлопотать над Анатолием Витальевичем.

– Верно, – согласился фотограф, – это гремучий студень. Если банка упадет на пол, квартира взлетит на воздух.

– Ваше предупреждение понятно, – произнес Дмитрий Николаевич, – можете переходить к сути.

В глазах Старина мелькнуло с трудом сдерживаемое бешенство. Было очевидно, что железная выдержка и надменное превосходство, демонстрируемые Рудневым, ломают его сценарий.

Несколько секунд он боролся со своими эмоциями и, взяв их наконец под контроль, приказал:

– Сбросьте пиджаки, господа!

Руднев с Белецким сняли пиджаки и откинули в угол.

– Карманы! Брючины! Руднев, снимите галстук!

Друзья послушно вывернули карманы и подняли брючины, демонстрируя отсутствие скрытых ножен или кобуры. Дмитрий Николаевич стянул с шеи галстук, демонстративно смял в руке и кинул к пиджаку.

Старин удовлетворенно хмыкнул.

– Приятно иметь дело с порядочными людьми, – заявил он и, указав на Анатолия Витальевича, спросил. – Вы узнали сюжет, Дмитрий Николаевич? К сожалению, у меня не было времени обставить все на должном уровне.

– Это моя картина «Сэр Персеваль и Святой Грааль», – высказал предположение Руднев.

– Точно!.. Давно хотел спросить вас, Дмитрий Николаевич, откуда взялась эта ересь с кровью рыцаря вместо крови Христовой? Сами придумали?

– Нет, – ответил Руднев и неспешно изложил: – Жил в тринадцатом веке французский монах, Изоре из Шинона. Он был большим знатоком куртуазного эпоса и переписал на библейский лад легенды о короле Артуре. Инквизиция признала брата Изоре еретиком и сожгла на костре вместе с трудами, но