Личный паноптикум - Евгения Викторовна Якушина

– Себя вините, Руднев! Я вас предупредил и дал шанс предотвратить его гибель. Могли бы вовремя догадаться и про картину, и про запасной ход из норы шантажиста. Достаточно было просто как следует проверить соседнюю квартиру… И, между прочим, я-то к Филиппу Ивановичу проявил все возможное с моей стороны сочувствие. Он и не понял, как умер. Удар ножом в сердце куда как гуманнее удушения.

– Врете вы, Старин! Вы закололи Дягелева совсем не из милосердия, а потому, что понимали, что задушить он себя безропотно не позволит, окажет сопротивление и шум поднимет. Вы его боялись. Он и без того практически разоблачил вас, когда про английские традиции вспомнил. А modus operandi ваш ему как никому другому был известен. Он бы все сразу понял, приблизься вы к нему… Кстати, Старин, а как вы усыпляли бдительность у остальных жертв?

– Да уж чего было проще! Агата и блаженный – полоумные. Они что дети были! За доброе слово и пряник всякому бы доверились. Шалава эта, что с извозчиком увязалась, тоже не большого ума была, да и по ремеслу ей к причудам клиентов не привыкать. Мужик, что лед возил – здоровый черт был, еле я его удавил, шея что у быка – так его я пьяным порешил. А певичку балаганную – в сладострастном порыве. Она до последнего от похоти стонала, как кошка мартовская.

– Старин, вы отвратительны!

– Ну уж, извините, что задел вашу душевную тонкость!.. Так что там у вас, Руднев, еще на меня есть из наблюдений и догадок?

– Осталась только история с фейерверками у церкви Симеона Столпника. Она свидетельствовала о том, что злоумышленник должен знать свойства магния и серы, и это намекало на фотографическую вспышку… Ваша очередь рассказывать, Старин.

Старин снова подставил лицо под дождь.

– С какого же момента начать? – спросил он, обращаясь к самому себе. – Сперва, пожалуй, внесу ясность по всем эпизодам, как сказал бы Анатолий Витальевич. Все началось с моего случайного знакомства с Правдолюбом, который щедро платил мне за фотографии для его репортажей и других делишек. Тогда я уже вынашивал план с картинами как достойный способ отмстить вам. Красота и чудовищность такого преступления должны были потрясти обывателей и власти настолько, что обвиненный в нем человек был бы заклеймен навеки. Но я пока не знал, как вовлечь и подставить именно вас, Дмитрий Николаевич. Идея родилась после интервью пифии. Безжалостный решил превратить историю с Флорой в скандал. Уж не знаю, думал он его публиковать или просто хотел нажиться на шантаже. Так или иначе, он подкупил служанку и выведал про сумасшедшую сестру и про оракул. Вот тогда-то все и закрутилось. Я закупился мертвецами, припрятал их в леднике. Потом похитил полоумную Агату с ее сиделкой и сложил «Весну», после обнаружения которой вы, естественно, зацепились за Флору. И совсем завязли в этом деле после того, как я подогрел ваш интерес визитной карточкой и имитацией предсказаний…

– Как вы их сымитировали? – вставил вопрос Руднев.

Старин расхохотался.

– Вы так и не раскрыли тайну пифии? Ну и я вам не скажу!.. Слушайте дальше. Интервью с театралами и галерейщиками подсказало мне место для второй картины и сюжет для третьей. При помощи череды подсказок я прогулял вас по этому вернисажу, а заодно и навел на вас достаточно косвенных подозрений. В принципе, я мог бы на этом и остановиться, просто подбросив недостающие улики, но мне понравилось играть с вами, да и свидетелей пришлось убирать.

– Старин, пока вы не сказали мне ничего такого, о чем бы я и сам не догадался, – качнул головой Руднев. – С точностью до деталей я просчитал всю цепочку ваших злодейств. Но я по-прежнему не понимаю, что толкнуло вас на такую извращенную месть. Кого я, по-вашему, погубил? О ком вы говорили? Что за дело вы сожгли?

– Дело об убийстве в вашем имении в Милюково, произошедшем полтора десятка лет назад.

Снова сверкнула молния, и раскатистый гром прокатился по окрестным крышам, но не он, а ответ Старина потряс Дмитрия Николаевича.

– При чем тут это дело? Кто вы, Старин? – воскликнул он и шагнул к Вениамину Юрьевичу, желая через тьму и дождь вглядеться в его лицо.

– Стойте, где стоите, Руднев, – остановил его Старин. – Вы не узнаете меня. Мы с братом были очень непохожи.

– С братом?

– Да!.. Мне пришлось взять девичью фамилию матери после того, как благодаря вам мое родовое имя покрылось позором. А я, между прочим, так же, как и вы, Дмитрий Николаевич, столбовой дворянин. Я Семин. Вениамин Юрьевич Семин. Брат Платона Юрьевича Семина. Погибшего в вашем имении и обвиненного в убийстве и похищении артефакта из коллекции вашего отца, так называемого Яшмового Ульгеня. Как вам хорошо известно, ни того, ни другого он не совершал. Мой брат был честным и порядочным человеком, который поплатился за свою честность, погибнув от руки разоблаченного им негодяя. Но из-за вас и из-за лжесвидетельства ваших друзей для всех он так и остался вором и убийцей.

У Руднева мелькнула мысль, что он спит и ему снится кошмар на извечную его больную тему. Дмитрий Николаевич тряхнул головой. Ему очень хотелось верить, что морок сейчас растает и он проснется. Но все осталось как было. Он стоял под проливным дождем на крыше доходного дома в Воротниковском переулке, а напротив, у самого края карниза, спиной к пустоте стоял знакомый ему незнакомец из далекого и страшного прошлого.

– Мне жаль, что так случилось с вашим братом, – тихо произнес Руднев.

– Ах, вам жаль!.. А вы знаете, каково это, когда вашего брата хоронят втайне, словно преступника, и когда ваша мать сходит с ума и угасает за два месяца на ваших руках?!

– Нет. Но я знаю, каково в семнадцать лет очнуться калекой и узнать, что вашу мать и сестру схоронили без вас.

– Ваши собственные несчастья не служат вам оправданием, Руднев!

– Мне не в чем оправдываться. Возможности спасти вашего брата у меня не было.

– Вы могли снять с него обвинение!

– Не мог. Хотя бы потому, что Платон Юрьевич не был обвинен. Он был подозреваемым, но прямых доказательств его виновности следствие не нашло. Если вы читали дело, то знаете, что убийца так и не был найден.

Очередная вспышка молнии озарила крышу.

– Но вы-то, Руднев, нашли убийцу!

– Вы правы. Нашел и убил.

– Вот именно! Убили! Без суда и следствия, которые могли бы обелить имя моего брата! Более того, вы и ваши друзья похоронили всякую надежду на его оправдание, когда Терентьев