Личный паноптикум - Евгения Викторовна Якушина

– Почти так. Убийцу вашего брата и моих родных я убил, защищая свою жизнь. Он пытался застрелить меня, когда я потребовал от него написать официальное признание. Но дальше да, Терентьев действительно скрыл истинную причину случившегося, и Белецкий на следствии солгал. Только поступи они оба иначе, брату бы вашему это все равно не помогло. Доказательств вины истинного убийцы не было, и найти их не представлялось возможным!.. Повторяю, мне жаль!

– Ни черта вам не жаль! Вы даже не попытались восстановить справедливость!

– А вы, стало быть, попытались?! Убив девять человек?

– Эти смерти на вашей совести, Руднев! Мои убийства – следствие вашего преступления! Я убивал, потому что вы тогда скрыли правду!

– Нет, Старин! Вы убивали, потому что вы убийца или, возможно, потому что вы безумец. А моя вина лишь в том, что я не смог остановить вас раньше.

– Вы не понимаете, Руднев!..

– Я не понимаю только одного, Старин: почему вы вдруг взялись мстить мне спустя пятнадцать лет после тех событий?

Старин вздрогнул, будто очнувшись от наваждения.

– Это все Правдолюб, – ответил он наконец. – Он каким-то образом раздобыл материалы тех двух дел, про убийство в Милюково и про то, второе убийство, что совершили вы, Дмитрий Николаевич, вроде как из самообороны. Имя убитого вами человека было мне знакомо. Брат рассказывал о том, что подловил его на каких-то там махинациях. И в свидетелях по первому делу этот негодяй значился. Тогда-то я и понял, как все произошло, и решил, что вы должны ответить за бесчестие моей семьи.

Гроза начала стихать. Грохотало уже где-то вдали. Вместо молний небо озаряли зарницы. Струи дождя сменились редкими крупными каплями. Стали слышны тревожные голоса, доносившиеся снизу со двора, с улицы и из окон дома. Где-то недалеко зазвенел пожарный колокол, и ему отзывались свистки сторожей и постовых.

– Вот что, Старин, – сказал Дмитрий Николаевич после долгого молчания. – Когда над вами состоится суд, я буду свидетельствовать не только со стороны обвинения, но и со стороны вашей защиты. Я расскажу все, что произошло пятнадцать лет назад. Терентьев и Белецкий подтвердят мои слова. Это не спасет вас от пожизненной каторги, но, возможно, успокоит вашу душу сознанием свершившейся справедливости.

– Нет, Руднев, – ответил Старин, – справедливость свершится иначе!

И он бросился на Дмитрия Николаевича.

Руднев отскочил в сторону и съехал по покатой крыше к балюстраде. Старин потерял равновесие, попытался удержаться на ногах, но поскользнулся, упал и начал сползать к краю карниза. Руки его судорожно искали хоть какую-нибудь неровность, чтобы ухватиться, но мокрая кровля была слишком скользкой и гладкой.

Упершись раненым плечом в балюстраду, Руднев успел поймать Вениамина Юрьевича за шиворот, когда тот уже наполовину висел над черной бездной двора. Плечо пронзила резкая боль. Дмитрий Николаевич понял, что еще немного, и он потеряет сознание.

– Подтягивайтесь, Старин! – из последних сил простонал он. – Я не удержу вас!

Но вместо того, чтобы подтянуться, Вениамин Юрьевич оттолкнулся и, вырвавшись из ослабевшей руки Руднева, с кратким хриплым воплем полетел вниз.

С минуту Руднев лежал ничком, потом осторожно подполз к краю карниза и заглянул за него. На мостовой в свете фонаря чернел силуэт распластанного тела с неестественно вывернутыми руками и ногами. Вокруг метались всполошенные тени. До Руднева доносились испуганные крики обывателей и командные окрики полицейских. Потом к дому подъехали пожарный автомобиль и карета скорой помощи.

Дмитрий Николаевич сел и привалился спиной к балюстраде. Всякие силы оставили его, и он почувствовал, что начинает проваливаться в сон. И в тот момент, когда он уже балансировал на грани яви и забытья, из тайных чертогов его памяти к нему вышли улыбающиеся мать и сестра. Матушка склонилась над ним, протянула полупрозрачную руку и нежно коснулась ею его щеки.

Руднев понимал, что грезит, что он один на крыше, а щеку ему холодит стекавшая с мокрых волос вода, но он всем сердцем желал, чтобы видение не покидало его как можно дольше.

– Матушка… – прошептал он.

– Митенька, – прошелестел почти забытый им голос. – Все будет хорошо, родной мой… Теперь уж все закончилось…

И призраки растаяли, оставив в душе Руднева свет и покой. А еще через мгновение Руднева вывел из забытья уже вполне реальный, зовущий его голос:

– Дмитрий Николаевич! Дмитрий Николаевич! Wo seid ihr?! Redet mit mir! (нем. Где вы? Отзовитесь же!)

– Я здесь… – прошептал Руднев, не имея сил откликнуться громче, но не сомневаясь, что теперь уж он обязательно будет найден и ему помогут.

Прошло еще несколько секунд, и на крышу выбежал Белецкий.

– Здесь!.. Живой! – крикнул он кому-то, кто поднимался за ним следом, и бросился к Дмитрию Николаевичу.

Глядя через плечо склонившегося над ним Белецкого, Руднев увидел, как в двери чердака появилась плотная приземистая фигура Терентьева. Едва державшийся на ногах чиновник особых поручений тяжело опирался о плечо Савушкина и шатался, но голос его был, как всегда, зычен:

– Мы уж охрипли орать вам, Руднев! А вы тут звездами любуетесь?!

Белецкий принялся перевязывать прострелянное плечо Дмитрия Николаевича оторванной от своей рубашки полосой.

– Все!.. Все будет хорошо, Дмитрий Николаевич, – сбивчиво проговорил он. – Теперь уж все закончилось!

– Все закончилось… – эхом повторил Руднев и потерял сознание.

Заключение

Дмитрий Николаевич мелкими перебежками отступал вниз по парадной лестнице своего особняка, а настырный Белецкий шел за ним по пятам и настойчиво требовал прекратить манкировать проблему с заказом на двойной портрет по мотивам Шекспировской «Бури».

– Дмитрий Николаевич, коли вы не желаете браться за эту работу, следует объявить об этом заказчику. Тянуть время – это неприемлемое решение! – назидательно твердил Белецкий.

– А по мне, так вполне себе приемлемое! – возразил Руднев.

– Дмитрий Николаевич, еще неделю я смогу ссылаться на то, что вы больны. А что я дальше скажу?

– Скажи, что я умер!

– Это не смешно!

– Ну хорошо, Белецкий! Что ты предлагаешь?

– Нужно написать письмо с извинениями и заверениями в глубоком почтении…

– Отличная идея! Вот и напиши! Ты же секретарь!

– Дмитрий Николаевич, мои обязанности секретаря предусматривают исключительно ведение вашей деловой переписки, а личную уж извольте вести сами!

– Нет тут ничего личного, Белецкий! Да и не могу я сам написать! Доктор велел мне руку щадить.

– О! Вы, никак, стали придерживаться врачебных предписаний? Тогда соблаговолите объяснить, почему ваша рука не на перевязи?

– Потому что я иду с визитом, а щеголять повязкой ça ne se fait pas (фр. не