Личный паноптикум - Евгения Викторовна Якушина

– Зачем же вы, Старин, наверх побежали? Вам же отсюда никуда не деться.

Вениамин Юревич стал медленно отступать к краю крыши, пока не остановился в шаге от открытого карниза, примыкавшего к огороженной невысокой балюстрадой эркерной части. Руднев шел за ним, сохраняя дистанцию в несколько шагов.

Дождь лил как из ведра, заглушая шаги и тяжелое дыхание противников.

Старин глянул через плечо, а потом поднял лицо к небу, с явным наслаждением подставляя его под живительные струи.

– Здесь к Богу ближе, Дмитрий Николаевич, – ответил он.

– Хотите покаяться и помолиться, Старин? Что ж, у вас есть минут двадцать, прежде чем сюда нагрянет полиция.

Вениамин Юрьевич криво усмехнулся.

– Каяться не мне одному следует. Вам, Дмитрий Николаевич, за ваш грех тоже геенна огненная уготовлена.

– О каком именно из моих грехов вы говорите?

– О лжесвидетельстве, опорочившем невинного человека. Об осознанном обмане, на который пошли вы, Терентьев и Белецкий, чтобы выгородить вас, Дмитрий Николаевич, и уберечь от наказания за убийство.

Снова вспыхнула молния, и Дмитрий Николаевич разглядел на лице Старина непримиримую ненависть.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, Старин.

– Не понимаете… Еще бы! Вы погубили честь порядочного человека, опорочили его память и даже думать об этом забыли!

– Вряд ли бы я о таком забыл. Объяснитесь, Старин! Что за историю вы ставите мне в вину?

Вениамин Юрьевич резко и неприятно рассмеялся.

– Вы говорите, Дмитрий Николаевич, у нас с вами минут двадцать tête à tête? Для разговора достаточно. Только сперва рассказывать будете вы. Мне интересно, как вы меня вычислили.

– Как вы и рекомендовали в своей записке, Старин, я перестал думать о себе, то есть искать ответ в мотивах преступника, и задумался о деталях совершенных им злодейств. Они-то и вывели меня на вас. Осведомленность преступника о моей жизни, о рисунке в кабинете Филиппа Ивановича, а главное, его невероятная способность постоянно опережать следствие на один шаг, что могло быть возможным только при доступе к информации о ходе дела. Все это говорило о том, что убийцей является кто-то из сыскной команды. От этого я и стал отталкиваться, держа в голове также то, что преступника отличает знание европейской живописи, владение светом и композицией, умение обращаться с телами. Первые три шедевра – «Весна», «Снятие с креста» и «Аркадские пастухи» привели следствие к журналисту Безжалостному. Мне уже было известно, что Правдолюб убийцей не является, поскольку сам стал его жертвой, но случайная связь интервью с выбором жертв представлялась маловероятной. Тогда-то у меня и мелькнула мысль о фотографе, который мог его сопровождать. Предположение подтверждали фотографии, снятые во время интервью пифии. На нескольких из них Правдолюб оказался в кадре вместе с Флорой. Понятно, что он мог это снять и сам, но почему бы ему не иметь помощника? Естественно, что предположение о фотографе заставило меня задуматься о вашей персоне. Ваше владение композицией и светом было очевидно. Мне также было известно, что вы работаете в фотомастерской, которая выпускает литографии. У вас очень сильные руки, вы натренировали их, таская свой фотоаппарат. Вы много раз бывали в морге, многое знали обо мне и были посвящены в ход дела. Я стал анализировать события, и все очень гладко сошлось. Начал я с пожара в архиве. Белецкий ни за что бы не оставил неубранной лупу, в этом я уверен. Ее кто-то вынул из футляра и подложил, а возможно, и действительно с помощью нее поджег бумаги. Именно вам было удобнее всех сделать это, ведь вы были в архиве без свидетелей. А перед тем у вас было достаточно времени, чтобы забежать к Собакину, напечатать записку и незаметно оставить ее у дежурного… Что вы пытались сжечь, Старин? Фотографии или дела?

– Дело. Я хотел, чтобы сгорело одно дело, в котором вы могли наткнуться на мое имя, – ответил Старин.

– Так я и подумал… А потом вспомнил, что в вашем присутствии рассказывал Анатолию Витальевичу про беседу с Калисто. Вы убили ее, чтобы она не проболталась о фотографе, сопровождавшем журналиста. Так?

– Абсолютно верно, – подтвердил Старин. – Я должен был ее убить, а дурацкий эксперимент Савушкина, вернее, то, как вы там в обморок свалились, подсказало мне идею с «Распятой грешницей».

– Но пожар в архиве несколько спутал ваши планы, – продолжил Руднев. – Вас задело пулей, и вы не могли задушить жертву раненой рукой. Поэтому-то вы ее оглушили, а после воспользовались удавкой. Дягелев предположил, что убийца боялся лишнего шума. Но тогда почему он решился приколотить жертву к стене? Дело было не в шуме, вы знали, что вас никто не услышит, так как по соседству никто не живет… Тяжело, наверное, с простреленной рукой крепить тело на стену?

– Тяжело, – согласился Старин. – Рана разошлась, так что мне пришлось разыграть падение с лестницы, чтобы у Филиппа Ивановича, который наверняка бы стал осматривать мою руку, не возникло вопросов о ее состоянии.

– А зачем вы вообще пришли к Рыбинскому? – спросил Руднев.

– Да я и не собирался к нему идти, поскольку ничего не знал о его связи с Правдолюбом. Я действительно хотел обратить внимание Терентьева на совпадение картин в Бахрушинской галерее и Хитровском кабаке, чтобы пустить дознание по новому ложному следу. Все было ровно так, как я рассказывал. Я пришел в морг, там услышал про Рыбинского и примчался, чтобы узнать, что известно ему, а значит, и вам. Понял, что после его свидетельств вы точно связываете смерть Калисто с журналистом, и его поимка – вопрос времени. А когда бы вы его поймали, он бы рассказал, что его приятель-фотограф предложил встретиться с Калисто вместо него, чтобы тот-де лишнего не светился после того, как натравил на строптивую гречанку хитровских упырей.

– Думаю, – снова заговорил Руднев, – что Правдолюб рассказал бы еще и про то, что приятель-фотограф попросил у него фотографии проституток на фоне расписной стены.

– И это тоже… – пожал плечами Старин. – По пьяной лавке дело было. Правдолюб пытался фраппировать меня шлюхами, а я в ответ показал ему свою коллекцию, которую наснимал, пока в Англии учился. Этот дурак аж протрезвел, когда понял, что на фотографиях живые с мертвецами обнимаются.

– Тогда, в Англии, вы и наловчились тела убирать?

– Ну да. Аккуратные руки, грим, парики, выправляющие лица швы, чтобы покойники хорошо на фотографиях смотрелись… С Правдолюбом я, правда, возиться не стал. Дрянь был человек, не заслужил.

– О, Старин! Да вы еще и о моральном облике своих жертв рассуждаете! Как же у вас тогда на Филиппа Ивановича рука