Самая страшная книга. Пепельная тетрадь - Оксана Ветловская

– Здесь. – Вскоре Гарин спрыгнул на песок возле углубления между растрескавшимися камнями.

– Копайте! – приказал монголам Оюун.

Те зароптали, даже попятились; Гарин уже слышал, что один из величайших грехов у монголов – копать землю, такое возможно только в случае величайшей необходимости и после проведения специальных ритуалов.

– Тогда ничего не получите. – Оюун тоже спрыгнул с лошади и принялся разгребать руками рыхлый, податливый песок возле самых камней. Прочие монголы после некоторого раздумья присоединились к нему, копал даже тот, у кого были сломаны и перевязаны пальцы. Скоро нашли несколько небольших деревянных ящиков. Оюун довольно закивал, с некоторым беспокойством поглядывая на Гарина: должно быть, начинал опасаться, что Гарин, даже безоружный, может попытаться отнять у него добытое золото. Но Гарину на золото было плевать. Он отчаянно цеплялся за остатки своей личности.

«Я Роман… Я не помню, сколько мне лет… Я живу… жил… кажется, уже целую вечность».

Тем временем Оюун камнем разбил крышку одного из деревянных ящиков. Внутри было что-то темное, бесформенное. Оюун перевернул ящик: на песок вывалились комья слипшейся от сырости, покрытой плесенью бумаги, в которой еще можно было опознать царские кредитные билеты. Монголы поспешили разбить остальные ящики, и во всех оказалось то же самое – пачки подгнивших, заплесневевших царских кредиток, в которых копошились черви. Перед внутренним взором Гарина вновь возник бездонный колодец, без конца заполняемый истерзанной, червивой человеческой плотью.

Четверка монголов разразилась проклятьями. Они принялись поносить Оюуна, обвинять его в обмане, монгол со сломанными пальцами достал левой рукой маузер. Но Оюун успел выхватить пистолет раньше и с удивительной меткостью, которой никак нельзя было ожидать от этого тихого восточного человека, сделал четыре выстрела. Монголы рухнули на песок, и один из них высоко и пронзительно кричал, пока Оюун не подошел и не ударил его в висок тем самым камнем, которым раскалывал ящики с гнильем.

– Уж не знаю, наставником по каким наукам ты был, Оюун, но ты не буддист, – сказал Гарин.

– Я никогда не говорил, что я буддист, – откликнулся тот. – Почему ты не сказал, что в ящиках бумаги, а не золото?

– Ты не спрашивал, – сухо сказал Гарин.

Он стоял под чистейшим бездонным солнечным небом и в то же время цеплялся за край колодца, чтобы не соскользнуть в зловонное небытие. Именно так чувствовал себя Унгерн перед расстрелом, и генерал не удержался, рухнул вниз, от него осталась лишь память, которую забрал Махакала.

– И кстати, – добавил Гарин, – ты никогда не был наставником Унгерна. Но ты был среди тех, кто предал его и сдал большевикам.

Оюун наставил на Гарина пистолет.

– А на озере Буйр-Нуур нет и никогда не было никакого монастыря, – продолжил Гарин. – Каков твой настоящий план, Оюун? Ты хочешь убить меня, чтобы самому стать Махакалой? Что ты у него попросишь? Золота вместо этих червивых бумажек? Силы и власти? Чтобы поначалу безнаказанно убивать, а потом чтобы убили тебя?

– Я хочу закончить то, что начал Унгерн. Он освободил мою родину от китайской оккупации, а я сделаю мою родину могучей, как во времена Чингисхана. Я возглавлю величайший военный поход в истории! От новой великой войны содрогнется земля! Ты слышишь, Махакала? Я стою здесь, перед тобой, у священного озера. Я больше достоин твоего покровительства, чем этот жалкий человек, который не умеет воспользоваться данной ему властью!

Оюун нажал на спусковой крючок, Гарин невольно зажмурился. Но ничего не случилось. Пистолет дал осечку.

Именно в этот миг Гарин всем своим рассыпающимся на части существом понял, что не хочет умирать. Если он сейчас погибнет – то просто отпустит Махакалу, который уйдет к людям с «великими» целями, затевающим великие войны, – таким, как этот Оюун. А если он, Гарин, задержится на краю, то сможет хотя бы на время приостановить вечное шествие Махакалы по земле.

И в следующим миг Гарин бросился на монгола и ударил его кулаком в лицо. Впервые в жизни Гарин бил человека по собственной воле, слаженной с волей яростного, жаждавшего крови духа в нем, вполне отдавая себе отчет в том, что и зачем делает. Оюун пошатнулся, замахнулся в ответ, они сцепились и, неуклюже переваливаясь, скатились в оглушительно-холодную воду. Оюун оказался сверху; его пальцы сомкнулись на горле Гарина, вдавили его затылок в озерный ил, в рот полилась вода. И тут правой рукой Гарин нащупал на дне мелководья крупный булыжник. Судорожно вцепившись в него, Гарин размахнулся и ударил оскаленного Оюуна в висок. И еще раз – с явственным влажным хрустом. Лицо монгола исказилось, он начал заваливаться набок, роняя в воды священного озера капли крови.

Гарин сел, мучительно откашливаясь. Мелкая рябь на потревоженной воде разгладилась, и озеро вновь отразило всю глубину вечного синего неба этих мест, что смотрело в душу каждому человеку, видело все его страсти, и только человек решал, утонуть ему в страстях окончательно или удержаться на краю.

* * *

Барон Унгерн, генерал белой армии, воевавший в Забайкалье и в Монголии, прославившийся своей жестокостью и планами восстановить империю Чингисхана, был расстрелян в Ново-Николаевске (Новосибирске) 15 сентября 1921 года по приговору революционного трибунала. Вскоре после его казни появились слухи, будто большевики расстреляли двойника, а сам Унгерн ушел в один из тибетских монастырей, где всю последующую жизнь предавался медитациям.

Впрочем, кое-кто утверждает, что генерала Унгерна позже видели в Китае или в Америке, а то и в Европе.

Новая великая война началась только через восемнадцать лет.

Дары свыше

Раскидистую сосну да лужу площадью с бассейн Кира запомнила по панораме гугл-карт. Именно на этом месте виртуальное путешествие в направлении села Родники заканчивалось: гугл-мобиль спасовал перед первобытной мощью здешней распутицы.

– Так ты это, точно хочешь дальше ехать? – спросил водитель. Мелкий, более чем на голову ниже долговязой Киры, с седоватой щетиной, одинаковой и на подбородке, и на макушке, и на редких бровях, он представился Вованом и с ходу принялся «тыкать». Кира не переносила фамильярности, но «Вовану» на вид было основательно за пятьдесят, он выглядел почти ровесником Кириных родителей, и потому фамильярность от него была если не допустима, то хотя бы простительна. Кира подергала язычок молнии, натягивая воротник толстовки на узкий бледный рот – привычка, оставшаяся с недавних времен пандемии, когда кусок ткани, скрывающий пол-лица, создавал ощущение безопасности. Буркнула:

– Угу. – И сразу поспешно добавила: – Я могу и больше заплатить, если что.

– Пока не надо. Но вот если подвеску раздолбаем к свиньям… – Водитель помолчал, осторожно объезжая лужу-бассейн. – А я ведь сначала