Самая страшная книга. Пепельная тетрадь - Оксана Ветловская

Гарин побежал по улице, дико озираясь в поисках веревки, провода, чего угодно, что помогло бы свести счеты с жизнью. С двух сторон горели дома, шли бои между красноармейцами и подпольщиками, которые восприняли поджог чрезвычайки как призыв начать восстание.

Вот кто-то стреляет в красноармейца из маузера и тут же падает, зарубленный шашкой другого красноармейца. Вот кто-то ползет по дороге, оставляя кровавый след. Уже дюжина тел лежит посреди улицы. Гарин бежит и чувствует чье-то торжество – чужеродное торжество, будто раскаленный осколок, застрявший в теле. Тварь довольна. Война – ее стихия.

Запоздало Гарин сообразил, что вполне мог бы позаимствовать оружие у убитых. Наверняка у кого-то из них есть заряженный маузер либо шашка, которой можно хотя бы вскрыть вены. И когда он обернулся туда, откуда бежал, то увидел, что следом за ним, ничуть не боясь творящегося кругом беспорядка, словно уверенный в собственной неуязвимости перед случайной пулей, идет тот самый соглядатай с раскосым восточным лицом.

Страха у Гарина больше не осталось. Только горечь и ярость.

– Кто ты? – крикнул он. – Зачем следишь за мной? Хочешь, чтобы я и тебя убил?!

Примиряюще подняв руки ладонями вперед, незнакомец сделал несколько шагов к Гарину.

– А кто ты? – прозвучало в затишье между близкими выстрелами. – Думаю, ты хочешь узнать ответ на этот вопрос.

Гарин обессиленно повесил голову и молча ждал, пока незнакомец подойдет ближе.

* * *

В начале всего существовало только Хухэ Мунхэ Тэнгэри – Вечное Синее Небо. Изначальная великая пустота, которая породила все сущее – и видимое небо, и огонь, и землю. Небесная пустота напоминает человеку об изначальном, и потому человек особо чтит видимое небо и призывает его в свидетели. По воле великого изначального, Вечного Синего Неба, человек рождается на земле и несет в себе часть великой изначальной пустоты, чтобы заполнить ее чем-то. У Неба есть могущественные орудия – тэнгэрины, они суть способности и страсти человеческой души. Они могут либо помочь душе, либо, если она окажется слаба, поглотить ее. Страсть, отвечающая за насилие, разрушение и войны, зовется Дайчин Тэнгри, бог (или демон) войны. Буддисты зовут его Махакала и полагают, что он стоит на страже их учения; на деле же эта страсть, эта энергия, эта эманация изначального, этот бог (или демон) приходит на защиту – или разрушение – чего угодно, о чем попросит человек. Надо лишь как следует попросить. И попросить в особый момент.

Так говорил монгол по имени Оюун – этим именем он представился Гарину, – и Гарин, внимая ему, верил каждому слову. Ему больше ничего не оставалось, кроме как поверить.

– Я ни о чем таком не просил, – эти слова стали первыми произнесенными после долгого молчания. Горло у Гарина пересохло, язык был шершавым, будто облепленным песком.

– Ты попросил, – с нажимом сказал Оюун. – И попросил в особый момент. Ты стоял перед приговоренным к смерти, которым давно овладел Махакала. Махакала пожрал его душу и озирался в поисках следующей. А ты лицом смахиваешь на Унгерна. Приглянулся.

– И кто я теперь? – сипло спросил Гарин.

– Ты – это ты. И ты же – Махакала. И Унгерн, которого поглотил Махакала. И многие другие, кого прежде поглотил Махакала.

– Целая коммуна в одной голове. – Гарин поразился, что он еще может язвить в своем положении; впрочем, ему ли принадлежало это замечание. – Самое лучшее, что вы можете для меня сделать, – Гарин сухо сглотнул, – пристрелить меня. И пусть Махакала вместе с Унгерном и прочими идут к черту.

– Не торопись с этим, – сказал Оюун. – Я был наставником Унгерна, но не сумел ему помочь. Думаю, я смогу помочь тебе.

– Каким образом, хотел бы я знать?

– Я отведу тебя в монастырь возле священного озера Буйр-Нуур. Там знают способ.

* * *

Когда сели на поезд, к Гарину и Оюуну присоединились еще четверо монголов. По-русски они не говорили. Гарина они поначалу, кажется, очень боялись, сторонились его, избегали смотреть ему в глаза, но постоянно исподтишка поглядывали на него и что-то тихо, но горячо обсуждали между собой. Гарин разобрал часто повторяющиеся слова: «цаган бурхан». Об их значении он спросил Оюуна.

– Цаган Бурхан – «Белый Господин», – ответил Оюун. – Так у нас звали Унгерна. Ты похож на него, но не слишком. Сделай суровый вид и помалкивай.

– Скажи им, что я не Унгерн.

– Нет. Нам нужна их помощь. Пускай думают как хотят. Для нас будет лучше, если они будут думать, что Унгерн выжил после расстрела. Бога войны нельзя убить.

Гарин счел за лучшее не прекословить. На всем пути до Иркутска он старался привлекать к себе как можно меньше внимания – и ничего, ничего даже мысленно не желал, чтобы не разбудить дикую шестирукую тварь внутри своего разума. Он почти не говорил, смотрел в окно, за которым необъятным сизо-зеленым и ярко-золотым полотном разворачивались осенние сибирские леса. Размышлял, стоит ли его сегодняшняя жизнь того, чтобы начинать ее заново. Вспоминал о матери, об отце… о Лизе. И мучился тем, что с трудом вызывал в памяти их облик – на месте отца уже была сплошная пустота, из которой уходило знакомое родное тепло. Гарин даже начал забывать расположение комнат в семейной даче под Петроградом, где все было знакомо с младенчества. Зато откуда-то полезли чужие, не имевшие к Гарину никакого отношения, неприятные воспоминания: холодно-равнодушные мать и отчим и какой-то случай из детства – чужого детства – с совенком, жившим у кого-то из однокашников и клюнувшим мальчишку – не Гарина – в руку, когда тот принялся дразнить его. И мальчишка этот, не Гарин, а, должно быть, Унгерн, в приступе обиды и злости (никто, никто его не любит, даже эта проклятая птица!) схватил совенка за шею, затряс и задушил едва ли не насмерть; перед глазами всплыло застывшее лицо мертвой Лизы. И вот тогда Гарин почувствовал подступающие слезы – оплакивал он не только Лизу, но и память о своем светлом и радостном детстве, единственную свою подлинную драгоценность, от которой оставалось все меньше: она размывалась, смешивалась с чужой памятью, растворялась в великой пустоте.

Задрав голову (как в детстве, чтобы слезы не добрались до ресниц и закатились обратно), Гарин поймал на себе взгляд одного из монголов. Сопровождающие снова принялись переговариваться. Гарин вдруг понял, что разбирает смысл их слов, притом что монгольский язык он никогда не учил и до этой осени, кажется, даже не слышал,