Самая страшная книга. Пепельная тетрадь - Оксана Ветловская

силой оттолкнул Гарина в сторону, так, что тот едва не выронил фотоаппарат. Солдаты грубо оттеснили еще пару фотографов, которые решили, что им тоже посчастливится сделать снимок подсудимого вот так, как Гарин, прямо в упор.

– Разойдись! Разойдись!

Подсудимого усадили на скамью, и солдаты оцепили помост. Заседание ревтрибунала началось. Председатель зачитал обвинение, в котором было три пункта: действия под покровительством вражеской Японии, борьба против советской власти, а также террор и зверства. Все это, впрочем, почти полностью прошло мимо сознания Гарина. Он мучительно пытался осмыслить, что же только что услышал. Человек, которого он видел впервые в жизни, действительно к нему обратился? Или подсудимый в тихом помешательстве разговаривал сам с собой, нес какую-то околесицу, а Гарин принял на свой счет? Ведь явно же этот генерал душевно нездоров, с такими-то жуткими глазами… И что, черт возьми, случилось с фотоаппаратом?

Стоящие в проходе между скамьями зрители напирали, тесня Гарина к помосту, от раскрытых дверей доносился ропот – очень многим желающим посмотреть на процесс не хватило мест, и теперь им по цепочке передавали, что происходит в зале и каков подсудимый из себя. Тот сидел на скамье тихо, почти не поднимая головы, и всё прятал руки в рукава желтого восточного халата, будто сильно мерз. Иногда поглядывал в зал, и тогда Гарину казалось, будто генерал ищет его; на лице белогвардейца в такие мгновения мелькала непонятная изломанная усмешка.

Гарин заставил себя вслушаться в вопросы обвинителя и ответы подсудимого – после странных слов белогвардейца людская речь слилась в неразборчивый шум, и нужно было сделать усилие, чтобы снова начать разбирать слова.

– Вы приказывали сжигать деревни? – с театральной выразительностью спрашивал обвинитель; видно было, что он смакует каждый миг этого действа.

– Да, это по моему приказанию делали войска, – тихо ответствовал подсудимый.

– Вы уничтожали деревни и села, – словно бы даже обрадовался обвинитель, его пенсне хищно сверкнуло. – Вам известно было, что трупы людей перемалывали в колесах, бросали в колодцы и вообще чинились всякие зверства?

– Это неправда, – еще тише сказал подсудимый.

Обвинитель принялся с яростным напором зачитывать свидетельские показания, из которых выходило, что и деревни сжигались, и убивались их жители – не только мужчины, но и женщины, и дети. Гарин вновь почувствовал, как смысл словесного потока ускользает от него, да и не слишком интересно ему было вслушиваться. Одно и то же. Убийства, вершимые теми, убийства, вершимые этими. Порой Гарину представлялось, что кто-то всемогущий – скучающая пустота на месте несуществующего Бога, который наверняка был бы куда милосерднее, – нарочно делит повсюду одинаковых по своей сути людей на какие-нибудь два лагеря, чтобы те убивали друг друга во имя чего-то, а пустота смотрит сверху, упивается страстями и никак не может насытиться, потому что у пустоты нет предела. Тоскливо подумалось об отце, который был ни за революцию, ни за монархию, просто читал газеты, пытаясь разобраться в происходящем, однако и его убили. Гарин вдруг с ужасом понял, что не может вспомнить лицо отца. Рыжеватый зачес, седина на висках – а вместо лица слепое пятно. И этот провал в памяти словно породил провал во времени – очнулся Гарин от своих размышлений, лишь когда обвинитель загремел заключительной речью:

– Дворянство – класс, который когда-то в течение нескольких веков нераздельно властвовал, и вместе с новым классом – буржуазии финансовой и промышленной – это дворянство все еще достаточно сильно для того, чтобы подвергнуть целые народы опасностям войн, для того, чтобы целые народы держать в постоянном страхе этих войн, для того, чтобы бросать миллионные массы, когда это нужно интересам этого дворянства, в бой и губить их на полях многочисленных сражений…

Белогвардеец больше не смотрел на Гарина и, видимо, уже вовсе забыл о его существовании; глядя себе под ноги, слушал речь обвинителя. И все-таки Гарину чудилось, будто его в упор сверлит чей-то тяжелый взгляд.

Обвинитель тем временем расходился все больше, его темные кудри разметались, пенсне сверкало:

– …По словам Унгерна, большевики – это люди, которые пришли для того, чтобы уничтожить всякую религию и всякие нравственные устои. А вот он, барон Унгерн, является защитником религии, веры, правды и добра. В чем заключается это добро барона Унгерна и дворянская правда, которую защищал барон Унгерн? В том, чтобы через горы трупов, через перемолотых в жерновах людей, через вырезание населения, через сожжение деревень и городов пойти и снова установить в Монголии кочевое царство Чингисхана, чтобы оттуда, с Востока, начать «оздоровление» Европы и поставить снова кого-нибудь из царей…

Гарин поймал себя на том, что согласно кивает в такт пылким словам обвинителя. Этот белый генерал, что бы он ни натворил, был просто еще один убийца – которого, впрочем, большевики теперь тоже убьют, расстреляют – так что колесо убийств продолжит бесконечно вращаться в пустоте.

Видоискатель «Кодака» по-прежнему не улавливал ни малейшего луча света. Гарин, протискиваясь между тесно стоящими зрителями, выбрался на улицу – его очень заботила неисправность фотоаппарата. Впрочем, при новом осмотре все прекрасно работало: в видоискателе светилась яркая картинка. Что за черт… Возвращаться в душный зал и ждать окончания суда не хотелось, да и в редакции ждали фотографий. Гарин прошел через парк. Закатное солнце сияющей медью ложилось на крыши. Где-то поблизости за забором внезапно с жуткой тоской и силой завыла собака. Гарин направился в редакцию в надежде, что сам фотоаппарат исправен и хоть какие-то снимки получились.

В редакции ему был выделен специальный чуланчик без окон для проявки фотографий, бывшая кладовая. В полной темноте Гарин вынул пленку из кассеты и намотал на специальную спираль, которую погрузил в бачок с проявителем. Пленки, реактивы – все было еще привезенное из Петрограда, все было дефицитное, впрочем, редактор обещал Гарину достать нужные материалы, если он останется работать в газете. Пока пленка проявлялась, Гарин тупо смотрел в темноту – такую же плотную, как та, которую он увидел в видоискателе в зале суда. Хоть бы снимки получились… Он промыл пленку, погрузил в уксус и затем в закрепитель. Вскоре негативы были готовы. С замирающим сердцем Гарин вышел из темного чулана просмотреть проявленную пленку.

Фотографии с судебного процесса никуда не годились. Их сплошь покрывали белые на негативе – а на самом деле темные – пятна. С отчаянием Гарин вглядывался в кадры, ища хоть один пригодный для печати. На всех кадрах с белогвардейским генералом Унгерном красовалось белое (черное!) пятно, сквозь которое едва проглядывали очертания людей. Неожиданно возникший дефект оптики? Чем это могло быть еще?.. Пятно везде напоминало пародию