Самая страшная книга. Пепельная тетрадь - Оксана Ветловская

на человеческую фигуру – утопленная голова меж широких плеч и шесть растопыренных рук. С каждым кадром фигура (тень!) была все ближе к фотографу. На снимке, где генерал был совсем близко, тень (тварь?!) заслонила весь кадр. Она подошла вплотную. Стояла рядом с Гариным, когда он снимал – и когда генерал Унгерн обратился к нему с загадочными словами:

«Он тебя увидел».

Гарин, запинаясь, кое-как объяснил редактору, что драгоценная пленка испорчена, и решился ее показать. Молодой – почти ровесник Гарина – редактор долго рассматривал негативы, после чего лишь покачал головой и совсем не рассердился на Гарина, только сказал, что негативы эти сам выбросит и, мол, лучше их никому не показывать. Гарин попросился домой. Его едва держали ноги, бросало то в жар, то в холод; только заболеть от переживаний недоставало.

Пока Гарин шел к дому, его не покидало ощущение, будто кто-то за ним следит. Несколько раз он оборачивался: среди редких прохожих в некотором отдалении, не особо скрываясь, шагал довольно приметный человек, невысокий, но с крупным прямоугольным узкоглазым лицом. Кто-то из прихвостней процентщиков? Еще какой-нибудь негодяй? На всякий случай Гарин ускорил шаг и резко свернул в переулок, а затем в еще один.

Сами процентщики поймали Гарина почти у дома. Окружили и мягко оттеснили в подворотню. На сей раз вся троица была в сборе: респектабельно одетый Баграш, Бжевский с пустым, бледным, рыбьим каким-то лицом и веселый щеголеватый Бугров.

– Сентябрь на исходе, мой драгоценный друг, – мягко произнес Баграш со своим располагающим грассированием. – А что это значит? Это значит, что пора возвращать долг, который вы обещали выложить еще месяц назад.

«Выканье» в этой ситуации было почему-то особенно подло и отвратительно.

– Я могу отдать лишь половину суммы, – сказал Гарин, невольно заметив, как подрагивает его голос. – Это все деньги, что у меня есть.

– Половину? Ну что ж, я уверен, вы порядочный молодой человек и не станете врать. Давайте половину.

Гарин дрожащими руками достал бумажник, вне себя от облегчения, что так просто отделался. Однако обрадовался он рано.

– Раз вы, драгоценный друг, вернули половину, – неторопливо заговорил Баграш, убирая тугую пачку совзнаков за пазуху, – то и меры наши будут половинными. Так, Юзек?

Бжевский, все это время молчавший, все так же молча приоткрыл вялый, уголками вниз, рыбий рот и извлек из кармана пальто кусачки из темного металла. Большие такие. С разводами.

– Я же верну, верну через месяц, обещаю, – обморочно бормотал Гарин, когда широкоплечий здоровенный Бугров вдруг скрутил его, а Бжевский аккуратно взял за левую руку и сдавил кусачками мизинец. У Гарина от боли перед глазами пошли красные круги. Он подумал, что сейчас вполне может упасть в обморок. И что умрет от потери крови. Передавленный мизинец вспух и побагровел. Бжевский надавил на ручки кусачек сильнее. Теперь Гарин уже молил непонятно кого, чтобы обморок поскорее прибрал его сознание.

– А это что? – Бугров стащил с Гарина кожаный чехол с «Кодаком», висевший через плечо на ремне. Бжевский опустил кусачки.

– А это у нас фотографический аппарат. – Баграш открыл чехол. – Американский, между прочим. Дорогой друг, вы можете уменьшить долг, если отдадите его нам по доброй воле.

– Не-ет! – взвыл Гарин. Остаться без «Кодака», без памяти об отце, без инструмента, который мог прокормить и придать жизни хоть какой-то смысл… – Да лучше отрежьте палец, черт бы вас побрал!

– О как. – Баграш задрал густые брови. – Ладно. – Он надел ремень обратно на шею Гарину. Тот почему-то подумал, что бандит сейчас придушит его этим ремнем. Однако Баграш похлопал его по спине и сделал знак Бугрову: тот отпустил Гарина.

– Видите, дорогой друг, мы держим слово. Я обещал половинные меры – так что мизинчик мы вам оттяпали лишь наполовину. До свадьбы заживет. Держите слово и вы. Выложите деньги через две недели, иначе Юзек закончит начатое. Так, Юзек?

Бжевский молча приоткрыл рот и опустил кусачки в карман.

Гарин прижал к себе руку с обильно кровоточившим мизинцем: мясо было разрезано чуть ли не до кости. От вида крови сознание снова едва не померкло.

– До сих пор не разумею, кто у нас сейчас вместо городового, – задумчиво сказал Баграш. – Но кто ни есть – полагаю, мой друг, вы понимаете, что от любых стражей порядка вам лучше держаться подальше.

Домой Гарин пришел шатаясь, как пьяный. Всплеснувшей руками матери наврал, что его покусала бродячая собака – собак действительно было много в округе. Обработал и перевязал рану, с мрачным удовлетворением отметив, что вид крови больше не вызывает у него такого брезгливого ужаса, как раньше; единственное, что всерьез беспокоило, – как бы не началось заражение. Тугая горячая боль от мизинца толчками расходилась по всей руке. Отказавшись от ужина, Гарин, не раздеваясь, лег в кровать. Вновь, в несчетный раз, ему подумалось – вот бы кто-нибудь прикончил процентщиков. Прирезал бы их, как свиней. Чтобы с его горла наконец спала невидимая удавка. Чтобы жилось ему свободно и спокойно, насколько вообще спокойно может быть в послереволюционном хаосе. Гарин думал, что будет просто лежать и маяться от боли, но боль эта вдруг поднялась крутым багряным откосом, по которому Гарин скатился в глубочайший сон. Кажется, без сновидений. Только сильно пахло кровью. Все сильнее и сильнее, так, что от запаха слипались ноздри.

Когда Гарин проснулся ранним промозглым утром, вся его одежда липла к телу. С трудом перебарывая сонное оцепенение, он поднял руки к глазам – ладони были красными.

Он весь был перемазан в подсыхающей крови.

Гарин подскочил на кровати – первой его мыслью было, что на мизинце сбилась повязка, открылась рана и теперь он истекает кровью – ее было как-то страшно много, неужели столько могло вытечь из раны на пальце, пусть и глубокой?

Повязка была на месте. Более того, она осталась почти чистой.

На неверных ногах Гарин подошел к маленькому зеркалу над умывальником. Из зеркала, рябого от сколовшейся местами амальгамы, из серых сумерек, на него смотрело бледное и дикое лицо в кровавых разводах. Волосы, рыжевато-белокурые, сейчас превратились в багровые сосульки. Кровь виднелась даже на хилых, смешного оранжевого цвета усиках, которые Гарин отпустил, чтобы не выглядеть совсем мальчишкой. И это была чужая кровь.

Гарин содрал с себя одежду, скрутил ее в узел и затолкал под кровать. Судорожно умылся ледяной водой. Оделся в единственный запасной комплект белья и костюм, которые у него были. После чего, замирая от малейшего скрипа половиц, выглянул в коридор – на полу виднелись темные, еще влажные следы. Они вели от входной двери к