Самая страшная книга. Пепельная тетрадь - Оксана Ветловская

– Это не Белый Господин. Слишком молод. У него нет рубца на лбу, и он не понимает нашу речь. И самое главное. Белый Господин никогда не плакал. Потому что Бог войны не знает жалости.

Непроницаемые темные глаза сидевших напротив монголов уставились на Гарина. Оюун, отвернувшись, спал наверху на дощатой полке, несмотря на гам, вонь и духоту битком набитого вагона.

– Этот человек не знает, где лежит казна Белого Господина. Оюун обещал, что Белый Господин хорошо заплатит тем, кто вывезет его казну. Значит, Оюун соврал.

Какая еще казна, в ужасе подумал Гарин. Впрочем, следовало ожидать – человек по имени Оюун отнюдь не все рассказал Гарину о своих планах и попросту использует его из-за сходства с Унгерном.

И еще Гарин понял, что один из монголов прячет под одеждой пистолет. Особым образом держит руку. Раньше Гарин и внимания бы не обратил.

– Я все слышу, – сказал он монголам по-русски. – И все понимаю. Вам что, доказательства нужны? – На этих словах правая рука Гарина сама собой цапнула палку старика, сидевшего через проход, и с дикой силой ударила вооруженного монгола по взметнувшимся рукам – всего несколько ударов, но таких, что до кости лопнула кожа, а два пальца, сломанных, неестественно вывернулись. Кругом завизжали бабы.

Он лично бил палками своих провинившихся солдат. И это доставляло ему удовольствие.

Оюун проснулся и с интересом наблюдал за Гариным сверху, со своей полки. Тот в брезгливом ужасе отбросил палку.

– Почему ты ничего не сказал мне о какой-то казне, негодяй?

– Судя по тому, что я вижу, ты и сам вспомнишь, где она спрятана, – ответил Оюун с гримасой, которую Гарин истолковал как довольную улыбку.

– Да какой у меня резон теперь доверять тебе?

Оюун слез с полки, подошел вплотную к Гарину и прошептал:

– А все равно ничего больше не остается, верно? Тебе нужно в монастырь у озера Буйр-Нуур, мне нужна казна Унгерна. У тебя его память, а я помогу тебе добраться до монастыря и замолвлю за тебя слово. Все честно.

* * *

Зачем нужны были сопровождающие-монголы – которые теперь все как один трепетали перед Гариным, – стало ясно, когда отправились в долгий путь через монгольскую степь. Столько пустого пространства Гарин прежде не видел никогда в жизни. Нескончаемое рыже-бурое поле, бесприютное, необитаемое, в окружении мрачных, почти лишенных леса гор, по вершинам которых тащились темные тучи. Ветра здесь были пронзительные и уже по-зимнему холодные. Непривычному путешественнику без умелой помощи здесь пришлось бы трудно. Монголы же быстро раздобыли где-то лошадей, легко находили дорогу в кажущемся однообразии степей и гор, умели быстро поставить шатры, знали, где расположены селения. Все же, вопреки первому впечатлению, степь была отнюдь не необитаема. На равнинах паслись многочисленные стада, белели юрты. Над всем этим в ясные дни перевернутой пропастью синело огромное небо, такое глубокое, что, казалось, можно было провалиться в него, засмотревшись.

Непривычный к верховой езде Гарин тяжело переносил это путешествие, неуверенно сидел в седле, и монголы это, конечно, видели. Однако на их озадаченные и вновь подозрительные взгляды Гарин еще в первый день огрызнулся по-русски:

– Чего уставились, дармоеды? Вас бы большевики пулями нафаршировали! Посмотрел бы я потом, как браво вы бы скакали на коне!

Его пугало то, что ему порой даже нравилось входить в роль убитого (и чудесным образом воскресшего) генерала Унгерна, прославившегося в этих местах. Но больше всего пугало, что именно здесь, в степи, его память окончательно расползлась как ветошь и сквозь прорехи хлынули картины каких-то бесконечных походов, конных атак, полыхающих городов, трупы жителей, которых расстреливали по его (его?..) приказу: сочувствующих большевикам, а также всех евреев, включая женщин и детей, особенно детей, чтобы не осталось мстителей, «не осталось хвостов», а за всем этим – еще какие-то военные кампании, отражающиеся одна в другой, бесконечно повторяющие друг друга, будто в зеркальном коридоре, только менялось оружие – винтовки, мушкеты, арбалеты, мечи и луки…

Теперь Гарин тщился сохранить хоть какую-то часть себя до прибытия в монастырь подле Буйр-Нуур. Он погрузился в совершенное молчание, отслеживал каждый свой помысел, чтобы норовистая бестелесная тварь не вытеснила его разум, и перебирал ошметки памяти, уже с трудом определяя, кому принадлежит тот или иной эпизод – ему самому, Унгерну, кому-то другому?

«Я Роман… Гарин… Проклятье, я не помню, сколько мне лет, я живу… жил на Большой Морской улице, дом… дом… мой отец… кто мой отец?»

К тому дню, когда прибыли в окрестности озера Буйр-Нуур, Гарин так глубоко погрузился в себя, в ту бездну, которая в нем ширилась, что едва понял обращенные к нему слова.

– Мы почти на месте, – сказал Оюун, когда у горизонта в окружении невысоких гор заблестела озерная гладь. Монастыря видно не было.

Лошади замедлили шаг. Оюун ехал рядом и требовательно глядел на Гарина. Тот все еще не понимал, что от него нужно монголу, зато вдруг, яркой алой вспышкой, осознал, что нужно демону Махакале, прямо сейчас разрывающему на части его память, разум, душу. Перед его внутренним взором в конце длинного-длинного зеркального коридора, отражающего и множащего все военные походы мира, был колодец, полный изрубленной, разодранной, гниющей и кишащей червями человеческой плоти; этот колодец был желудком Махакалы, и его невозможно было заполнить до краев. Целью Махакалы была вовсе не защита и не разрушение. Целью Махакалы было ввергнуть мир в первоначальное ничто, чтобы прекратить свое вечное страдание – ибо оно и есть суть любой войны. Чтобы не было больше земли и людей на ней. Лишь бескрайнее, безмятежное Вечное Синее Небо.

Именно такое, какое распростерлось над озером Буйр-Нуур – космически спокойным, полным глубочайшей потусторонней синевы. Гарин слышал от сопровождающих, будто именно в этих местах Изначальное Небо и все тэнгэрины ближе к человеку, чем где бы то ни было. По осыпающимся откосам лошади спустились на каменистый берег. Кое-где торчали пучки жесткой травы, в зеркальной глади отражались желтые пологие горы на горизонте, стылый воздух был совершенно недвижим, пронизанный холодным, стальным сиянием негреющего солнца. И нигде не видно было ничего похожего на монастырь; на доисторически безлюдных берегах этого озера люди никогда ничего не строили.

– Я уверен: ты знаешь, где спрятан клад Унгерна, – произнес Оюун.

Нужный обрывок памяти – его или чужой, неважно – развернулся перед Гариным: небольшая пещерка в основании восточного склона остроконечной горы рядом с озером. Ящики, зарытые в песке. Гарин чужими уверенными движениями направил туда коня. Оюун и прочие поскакали