Самая страшная книга. Пепельная тетрадь - Оксана Ветловская

Во что его угораздило вляпаться, Гарин понял лишь через несколько дней, когда на том же рынке, сытый и почти счастливый, услышал историю о том, что в Ново-Николаевск вернулась печально знаменитая в здешних местах троица процентщиков, «три Бэ» – Лейба Баграш, Юзек Бжевский и Васька Бугров: Баграш выискивает наивных граждан и заговаривает им зубы, Бугров ведет за ними слежку, а Бжевский, если что, отрезает пальцы тем, кто не вернул долг в указанный срок или вернул не сполна. Гарин почувствовал себя так, будто его изнутри кипятком ошпарили. Он с трудом дошел до дома, от услышанного мутило.

Тем вечером мать снова почему-то завела разговор о продаже фотоаппарата, а заглянувший проведать их Митя полюбопытствовал, что за аппарат и умеет ли кто-нибудь им снимать. Гарин ни о чем не мог думать, кроме как о долге и о том, сколько же процентов ему назначили, а еще об отрезанных пальцах, но все-таки ответил, что он, будучи гимназистом, снимал, причем весьма недурно, и вообще серьезно изучал фотографическое дело, пока «все это» не началось. И вот тут-то Митя предложил Гарину работу фотографом в солидной, растущей и крепнущей ежедневной газете «Советская Сибирь», редакция которой как раз недавно переехала в Ново-Николаевск из Омска и очень нуждалась в фотографах, особенно если у тех имелся собственный аппарат и нужные материалы – все это было в дефиците. Мол, сначала Гарина возьмут на испытательный срок, и если он будет справляться, то зачислят в штат.

Мысленно Гарин проклял себя за то, что не рассказал Мите о «Кодаке» раньше.

И вот теперь он начал работать в газете, и все было бы прекрасно, если бы не треклятая необходимость отдать деньги следившему за ним Бугрову, в конце каждой недели возникавшему у дома, точно призрак, и напоминавшему об общей сумме с учетом процентов – цифра выходила страшная, в редакции столько не платили.

Сколько себя Гарин помнил, он всегда боялся причинять боль. Даже учась в гимназии, он ни разу не сумел ударить никого из задиравших его однокашников. Однако теперь ему порой являлась фантазия о том, как он, вернее кто-то на его месте, режет гнусную троицу процентщиков как свиней, притом что Гарин до дурноты не переносил вида крови. Каждую ночь теперь ему снилось, как он ведет троицу в какой-то сумрачный переулок, и там по очереди вонзает каждому в горло нож, и переулок затапливает море темной крови…

Разумеется, в реальности это было неосуществимо, хотя бы потому, что Гарин никогда бы не осмелился поднять на кого-то нож, даже если бы фантастическим образом представилась такая возможность.

И, просыпаясь, Гарин всякий раз чувствовал себя таким никчемным и слабым, что едва находил в себе силы подняться с кровати, и мысленно просил кого-то – некую запредельную пустоту, потому что после убийства отца ни в какого Бога он не верил, – просил о силе и удаче, хотя бы на то, чтобы заработать и отдать процентщикам нужную сумму к концу сентября, ведь месяц он уже просрочил и прибавлявшиеся каждый день проценты ощущались как невидимая веревка, что все туже затягивалась на горле. А иногда он – отчасти понарошку, из жалости к себе, а отчасти почти всерьез – просил ту же пустоту, чтобы его жизнь как-нибудь тихо и безболезненно оборвалась во сне, потому что не для такой жизни он оканчивал лучшую петроградскую гимназию, зубрил языки, учился фотографировать – не для прозябания в проклятом Ново-Николаевске, и почему только ему не удалось уговорить мать уехать за границу?

И в такие минуты ему порой чудилось, будто огромная пустота на месте вымышленного христианского Бога усмехается в ответ.

* * *

Расталкивая снующих вокруг фотографов, конвоиры повели подсудимого к скамье, стоявшей на выдвинутом в зал помосте. Вообще, зал был скверным: плохо освещенным, длинным, узким, изначально он служил летним кинотеатром, который кое-как переделали под революционный клуб. На сцене под обвисшим нечитаемым лозунгом лицом к публике сидели в торжественном молчании члены трибунала, а публики было столько, что люди толпились в проходах, в зале было нечем дышать. Гарин все старался поймать удачный кадр. Шаг влево, шаг вправо, все внимание – вниз, в призму видоискателя: а там почему-то вообще ничего не было видно, будто фотографический аппарат был сложен и закрыт крышкой – Гарин еще проверил, в порядке ли маленькая линза видоискателя рядом с объективом. В порядке. И все равно – линза будто вовсе не отражала свет, словно кругом стояла глухая полночь.

Тут вдруг подсудимый оказался прямо перед Гариным. Почти лицом к лицу.

Сначала взгляд уперся в потрепанную желтую ткань нелепого одеяния вроде халата. На халате – Георгиевский крест и генеральские погоны. Гарин испуганно посмотрел выше.

Был этот прославившийся, как писали газеты, «первобытной жестокости деяниями» белогвардейский генерал всего лет на десять старше двадцатитрехлетнего Гарина. Довольно высокий и по-юношески тонкий, он и телосложением походил на Гарина, на котором любая одежда болталась как на вешалке, особенно в последние годы. Белокурые волосы подсудимого топорщились на макушке. Что еще? Рыжеватая борода и обвисшие усы. Загорелое лицо с высоким лбом. Гарина поразили глаза этого человека: малоподвижные, ледянистые, они будто с усилием поворачивались в глазницах под низко посаженными выцветшими бровями. От стылого этого взгляда действительно становилось не по себе. «Унгерн», – вспомнилось Гарину имя подсудимого. Барон Унгерн. Это мертвенно-стылое имя подсудимому очень подходило. Гарин улучил момент, когда жуткие белесые глаза генерала в боковом свете ламп смотрелись вовсе упыриными бельмами, и наудачу нажал на спуск. Если снимок получится, то в редакции «Советской Сибири» определенно будут довольны: вот как есть – упырь, «кровопийца на теле трудового народа». И Гарин останется работать в редакции. И может, его существование наконец-то обретет смысл.

«Только бы мне больше силы и удачи, – в очередной раз взмолился Гарин неведомо кому, – дай мне больше силы и удачи!»

И тут генерал посмотрел на Гарина. Прямо ему в глаза.

– Он тебя увидел.

Поначалу Гарин даже не осознал, что тихо прозвучавшие слова адресованы ему.

– Зачем ты позвал его ради своих мелких дел? Ты же щенок, – вполголоса продолжил подсудимый, и Гарин запаниковал – он совершенно не понимал, что происходит. – Не по тебе эта ноша. – Подсудимый дернул углом рта, и эта полуулыбка была подобна острому языку пламени, вдруг показавшемуся из-под груды хладного пепла.

Кто-то из конвойных с