Страшные сказки. Выпуск 1 - Лидия Девушкина-Соммэ

того общежития, в котором он якобы уже не жил. Он устремился в сторону моего трамвая, явно с целью успеть на него. Водители здесь обращаются с трамваем и с пассажирами строго, как велит компьютер, и никого не ждут. Игорь опоздал. Я подумала, что могу сойти на следующей остановке и втиснуться в следующий трамвай, куда определенно должен сесть Игорь. Именно втиснуться! Трамваи ходят переполненные в этот час пик, они у нас трехвагонные, и вряд ли я найду Игоря со своим плохим зрением. Я только запомнила его дешевую сетчатую маечку и почти парусиновые туфли. Вкупе с отсутствием телефона и ноута эти аксессуары свидетельствовали о том, что парню живется не сильно сладко. Получает, скорее всего, небольшое пособие, почти жалкое. Работу найти не может, да, возможно, и не особо стремится ввиду нереалистичности своих притязаний. Грузовой ж/д состав ему явно не доверят. Парень не работает уже больше 10 лет! Он приехал во Францию раньше меня. Может быть, органы занятости видят, что он слегка шизоид (мой Костя недаром ворчал, устами младенца глаголет истина), это шизоидное нечто не позволяет ему вписаться в социальную систему. Да и как вписаться, если нет рабочих мест. Если, например, открывается новая трамвайная линия, то звучат победные реляции о новых аж десяти рабочих местах. Тем временем на эти места принимают, как правило, парней и девушек из эмигрантских неблагополучных кварталов (после предварительного обучения, конечно).

Дома я (часто тайком от мужа: он не любил моих занятий, даже рукоделия, считая, что я должна крутиться по дому круглые сутки) вчитывалась в буковки, аккуратно выведенные Игорем. Рассуждения о нравственности перемежались с некоей фактографией жизни молодого парня, которого звали почему-то тоже Игорь, но Брызгалов. Его папа не хотел, чтобы Игорь носил еврейскую фамилию Рывкин (откуда она появилась, никто не знал, и папа тоже – папа же был простым русским счетоводом воинской части, расквартированной под Гатчиной). Фактография была довольно краткой, по-мужски немногословной, но ведь краткость – сестра таланта, не моего, конечно. Я к тому времени наваяла уже трехсотстраничную эпопею о русских подростках за границей, которая лежала у меня в столе (я тоже не знала, как ее опубликовать).

Действие Игоревой книги происходит (можно догадаться) в перестроечный период, то есть вскоре после 1985 года, и еще не развален Союз. Как прочитала я однажды в фейсбуке, развал СССР – это смерть слона. Вы жили внутри огромного слона, он умер, но еще когда он был жив, вы не могли понять его устройства. А вот когда он умер, вы начинаете немножко прозревать что-то в его структуре, но постфактум. И некоторые прозрения приводят вас к выводу, что не так уж все было плохо и неразумно внутри слона.

Итак, мы оба с Игорем жили внутри того слона, а эти годы, по моим воспоминаниям, были весьма странными и тяжелыми. Все мы в те поры прибеднели! Во всяком случае, зримое благополучие кучки немногих зиждилось на крахе сложившихся привычек скромного, но безбедного и спокойного существования огромного количества советских людей. Даже кооператоры еще не развернулись и не распушились, но синие в разводах отечественные джинсы уже можно было прикупить в магазинчиках.

Игорь учится на четвертом курсе Ленинградского института инженеров железнодорожного транспорта. Папа послал его к родному брату, который уже давно жил в Питере и смолоду водил поезда. Брат всегда хотел сына, но у него было три дочки, поэтому Игоря любил как сына и помогал ему советами по теме, как лучше построить карьеру в отрасли. «Железная дорога существует для железнодорожников и членов их семей, как писал Чехов», – любил показать свою эрудицию дядя. «Не смешно», – думал про себя Игорь, озлобленный на неустроенное общежитие и на свое полуголодное существование. Деньги-то у него водились, но доступные без очереди хлеб, грузинский чай и иной раз кусочек сливочного масла по талонам не могли быть хорошей основой физического существования парня в 190 см ростом. Конечно, папа и дядя подкидывали и деньжат, и талонов, но некогда было мотаться по барахолкам и стоять в очередях. Одна начерталка и сопромат чего стоят, плюс повадился ходить в поэтические кружки, слушать слэмы (тогда пошла на них мода). От ночного чтения разоблачительной про ГУЛАГ литературы кружилась голова во время занятий, по злобе на власть коммунистов, которая так и не кончается, сжимались кулаки.

«А ты учись быть добрым, – говорили папа и дядя. – По злобе ничего не поймешь. Но доброте надо именно учиться. Злым быть проще, это в нас сидит – автоматизм злобы».

Каждое лето Игорь работал в ж/д отрядах проводником. Кипятил в угольной топке чай, разносил его в металлических подстаканниках по купе. Проверял билеты, иногда пропускал кое-кого без оных (хотелось вот так рискнуть). Не попадался. Терпеливо драил вагонные туалеты. Надевал тогда, помнится, резиновые перчатки и стал шутя приставать к девочкам-сокурсницам и даже иногда к пассажиркам, крича на весь вагон: «На кресло, пожалуйста, – гинекологический осмотр». За что вскоре получил серьезное замечание от руководителя практики. Тогда еще следили за нравственностью и чтобы не распускали язык. Это было единственное юмористическое место в книге, хотя юмор был несколько сомнительный. Я подумала, что есть по природе люди, неспособные улыбаться, – я не могла вспомнить ни одной улыбки на красивом Игоревом лице. А вообще главному герою Игорьку не до юмора было, как следовало из контекста.

За полтора месяца до выезда в последний ж/д отряд, еще во время зачетной сессии, он посетил мимоходом студенческий литературный клуб в Доме культуры им. Горького, что на Петроградской стороне, и как-то неожиданно для себя влюбился в девушку-поэтессу-филологиню Раису В. (французский язык, училась в Герценовском пединституте). Она была старше его года на три, но просвещать его ни в каких отношениях не рвалась. Она смотрела на него только как на друга, который в ней заинтересован. Он же заметил, что она была подвержена депрессиям. У нее была странная для тех времен цель: она хотела эмигрировать во Францию, найти там французского мужа. Такая откровенность, означающая, что он для нее – нуль без палочки, убивала Игоря. Он заразился от нее депрессией и страхом, что она его стопудово бросит. Раины стихи были хорошими, ему нравились. Внешне она не была красива и даже интересна, обладала самыми заурядными чертами, но уже как поэтесса блистала и нравилась другим парням и даже некоторым преподам. Между ними не было никакой физической близости (страх ее потери перевешивал у Игоря основной инстинкт), зато ему казалось, что он лежит где-то за железнодорожной насыпью и