Харам - Алан Кранк

на дамбе. Подземный провод вел дальше через дамбу, на ту сторону реки. «Тебе туда не надо», — гласила надпись на дереве. Сейчас, в темноте, он не видел ее, но точно знал, что она там есть. «Нечего тебе там делать, братик», — вторил ей голос покойного Вити в голове. Андрей остановился на краю древней каменной мостовой в сотне шагов от потухшего костра, рядом с которым черкесы оставляли корм для Твари. Его остановили призраки.

Он не мог их увидеть: луны не было, небо затянули тучи. Но широкая стена из человеческих душ превратилась в ледяное предчувствие, которое заставило его остановиться, несмотря на растущий гул, который толкал его вперед. Пьяный, в расстегнутой куртке, без шапки, дрожащий от холода и шатающийся от водки и ветра, Андрей стоял на дамбе и таращился в темноту.

Дальнейшее воспринималось им по-разному. То ему казалось, что он продолжает стоять на дамбе и мысленно прокручивает возвращение домой, то напротив — что, возвращаясь домой, он продолжает думать о дамбе. Намерение, с которым он возвращался (или думал возвратиться), в обоих случаях было одно, и дальнейшие свои действия он представлял предельно четко.

В доме было холодно, и он не стал ни разуваться, ни снимать одежду. Пару раз попробовал дверь плечом, чтобы убедиться, что она сидит в коробке так же прочно, как кажется, и направился в сарай за инструментом. На этот раз набор был иным (вместо кувалды и монтировки, молоток и болгарка), но, по сути, он снова собирался искать мертвецов.

Никаких мертвых жен! Нет, конечно! Там могут оказаться только мертвые мужья.

В последний раз я напоминаю тебе, что есть двери, которым лучше оставаться закрытыми.

В мрачной тишине выстуженного дома болгарка верещала особенно громко. Он перепилил язычок пополам и толкнул дверь.

Сезам откройся. (Вспори ей брюхо).

Дверь, как будто и вправду сказочная, тяжело отворилась. Тяжесть придал прикрученный к ней изнутри шурупами матрац. Включатель нашелся справа, вверху на стене. Комната наполнилась тусклым желтым светом. Он чувствовал себя, как будто снова стоит по колено в ледяной воде перед каменной стеной и собирается вытащить первый камень.

Все, что он помнил, осталось здесь, и ничего не находилось на прежнем месте. Манеж, теперь стоявший в углу, у батареи, был завален грязными тряпками, примятыми сверху, и стал похож на огромное гнездо. Рядом на полу валялись полиэтиленовые обертки, грязные пакеты, кости и заплесневелые сухари. Слева, в кривой стопке лежали два десятка битых и перемазанных раствором кирпичей. В прошлый раз их не было. Андрей подошел к растоптанной кучке штукатурки на полу перед ковром с оленями и взял из стопки кирпич. Кирпич был темно-красным с синеватым оттенком, такими когда-то на даче выкладывали камин. Левый край ковра лоснился от грязи.

Видите? Ничего такого.

Андрей протянул руку и отдернул ширму. (Каменный блок с плеском упал в воду).

Дыра была размером с подвальное окно. По ту сторону стены в пол упирались два обмотанных чулками металлических профиля, в которых угадывались ножки алюминиевой лестницы. Нереальность происходящего достигла своего пика, и внутренне он приготовился к потоку воды из проема. Грязной вонючей воды с мертвыми телами.

Но никакой воды не было.

В проеме, на кирпичах, он обнаружил кучку камней с реки, пучки травы (знакомые букетики), лесные ягоды, иглы, перепачканные кровью трубочки капельниц и ожерелье. Не то, которое он видел на тумбочке, а потом на старухе в кабинете нотариуса. И не то, с майскими жуками, о котором говорил сын. Андрей держал в руках пригоршню зубов, нанизанных на нитку. Слишком мелких для бараньих или свиных и не похожих по форме на собачьи. Некоторые зубы были совсем свежие. Особенно выделялись два крупных перламутровых резца в самой середине нитки. Кровь внутри нервных каналов еще не почернела. Оба резца были ровными, с детскими зубчиками на режущей кромке, на одном из них от корня к краю по диагонали виднелась тонкая трещинка. В четвертьфинале, когда они играли с «Факелом» из Воронежской, Сашка ударился лицом о штангу.

Ничего этого нет. Я все еще стою на дамбе. Не знаю как, но я чувствую это. Стою, уставившись в черноту, или присел и закрыл глаза. Возможно даже лег на землю и сплю. Но здесь меня нет.

Андрей бросил находку на пол, вышел из комнаты, сел на диван и невидящим взглядом уставился сквозь дверной проем на гнездо-манеж. Сезам закройся. И забудься. Пусть это окажется сном. Дурным сном. Но сны он видел не сейчас, а вчера в это же время. И пока он спал, старуха с желтыми глазами сидела через дверь от него и делала ожерелье из зубов его сына.

Часть десятая

В ауле

Хазрет готовил себе суп, слушал телевизор и смотрел в окно, когда Мурадин вышел из калитки. В каждой руке у Мурадина было по гусеничному траку. Мурадин открыл дверь машины и положил железки в ноги. Значит, багажник был занят. Туда же он положил и моток проволоки, который снял с плеча. Хазрет уронил ложку в кастрюлю и выключил газ.

«Он каждый раз ходит за сигаретами, когда мы везем корм, — подумал Мурадин про Гаджи. — Почему? Бегает на толчок, чтобы не обделаться при встрече со Старшей Сестрой?»

Мурадин долго и не отрываясь смотрел сквозь боковое стекло на дом Гаджи, а потому не сразу заметил Хазрета. Старик торопился, не смотрел под ноги и часто спотыкался. Одет он был явно не по погоде: кроме рабочих штанов, подпоясанных куском веревки, темной рубашки, папахи-черкески на голове и домашних чувяк, на нем не было ничего. О том, что разговор будет тяжелым, Мурадин понял еще до того, как увидел, что в руке у Хазрета не палка, которой он погонял коров, а ружье.

— Салам алей кум, Хазрет, — сказал Мурадин и захлопнул дверь за спиной.

Рука у старика была холодной, как гусеничные траки, и такой же тяжелой.

— На охоту собрался? — Мурадин кивнул на двустволку.

— Можно сказать и так.

— А как с патронами?

О том, что к началу дежурств спрятанных в курятнике патронов было всего два, старик невзначай обмолвился на последнем сходе.

— Должно хватить. — Хазрет взялся за ружье обеими руками и кивнул на машину. — Что у тебя в багажнике, Мурадин?

— Ничего особенного. Зачем спрашиваешь?

— Покажешь?

— Нет, Хазрет. Не покажу. Мне уже не восемь лет, чтобы я перед тобой карманы выворачивал.

Мурадин сделал два шага по направлению к Хазрету, и тот направил ружье ему в грудь.

— Стой где стоишь.

— Ты совсем