Харам - Алан Кранк

— Открывай багажник.

Мурадин покосился на калитку. Когда выйдет Гаджи, разговор будет другим.

— Открывай багажник, или я буду стрелять.

— И что, убьешь меня за то, что я не открыл багажник? — переспросил Мурадин и усмехнулся.

Ствол мелко дрожал. Холод или страх — не важно. Важно, что старик не держал себя в руках. В преферансе это означало бы приближающийся слив, а в данной ситуации… В данной ситуации это могло означать что угодно.

— Нет. За багажник — нет. Я убью тебя за то, что ты кормишь людьми Тварь из леса. Тот, кто кормит Ядге, хуже него самого. Давай, открывай багажник, покажи мне, что там никого нет. Если так, Аллах свидетель, я буду рад попросить у тебя прощения.

Где этот придурок Гаджи? Мурадин прислушался и услышал, как стучат зубы Хазрета. Нет. Не зубы. Протезы. Для настоящих зубов он слишком стар.

— Не дури, Хазрет. Ты все равно никогда этого не сделаешь. Это знаю я, и это знаешь ты. Занимайся своими коровами и не лезь, куда…

Мурадин медленно шагнул вперед. Аккуратно. Без резких движений. На кону больше, чем десять овец.

— Я говорю стой, где стоишь.

— А то что? — он сделал еще один шаг и протянул руку к направленному ему в грудь стволу.

Грохнул выстрел. Его опрокинуло на спину и развернуло. Намного больше, чем десять овец. Мурадин попробовал подняться, но правая рука не слушалась. По груди расплывалось теплое пятно, а во рту появился кислый вкус украденного тридцать два года назад зеленого яблока из соседского сада.

* * *

Сначала Гаджи увидел Мурадина. Мурадин неподвижно лежал около машины. Рубашка на груди у него была изорвана и вымазана в крови. Над ним стоял Хазрет, который, скорее всего, тоже прибежал на звук выстрела. Багажник был открыт и внутри не было никого.

— Где он? — спросил Гаджи Хазрета, имея в виду Гошу.

Старик пожал плечами и махнул рукой в сторону реки.

— Где-то там. Дворами побежал. Зачем он тебе?

Странный вопрос заставил Гаджи внимательнее присмотреться к соседу, и вдруг он обнаружил рядом с Хазретом прислоненное к двери машины знакомое ружье. Потом посмотрел на развязанный шнурок на собственном ботинке, который бросил завязывать, когда услышал выстрел, и понял, что произошло.

— Его нужно похоронить. — Хазрет кивнул на тело Мурадина и посмотрел на солнце.

До заката оставалось чуть больше часа, и чтобы полностью соблюсти обычай, потребовались бы две похоронных бригады. Был еще вариант, который решал бы и проблему Мурадина и проблему сбежавшего Гоши, но озвучить его Гаджи не осмелился. К тому же, Старшая Сестра, кажется, брезговала мертвечиной.

— Я схожу за лопатой, — предложил Гаджи и направился к калитке, из которой только что вышел.

Лавочка закрылась. Гаджи с сожалением посмотрел на джип Мурадина. Если бы не старик, он бы точно смог его хорошо пристроить. Скрывшись из виду, вместо того чтобы направиться к сараю, где лежал инструмент, Гаджи повернул в огород. Захрустел сминаемый сухой бурьян, и стоявший по другую сторону забора Хазрет понял, что лопату ему придется ждать долго.

* * *

По четвергам она возила продукты сестре и матери.

— Спасибо, Вадим Игоревич. Счет и договор я им обязательно завтра завезу, — директору самому было под семьдесят, и к ситуации он относился с пониманием.

По дороге она привычно оправдывала себя. Арендатор оставался жив и здоров, что бы там ей не показалось в самом начале, а что до укрывательства — даже закон позволял не свидетельствовать против своих родных и близких. Мантры не помогали.

Через полтора часа она въехала в аул. Пустые улицы больше давно не вызывали интереса (время от времени здесь исчезают люди, как сказала сестра), но перед машиной Мурадина она остановилась. Рядом валялись какие-то тряпки и доски. Из открытого багажника свисал край грязного одеяла.

Почему тогда, во дворе у сестры, она приняла «взаимовыгодное предложение», было очевидно, но что мешало ей поступить правильно потом? Страх за жизнь матери? За свою собственную? Не думай, что город — это очень далеко. Это очень близко, сестра. До смешного близко.

Да, страх. Но не только. Было что-то еще, что заставляло ее подчиниться и тянуло в аул.

Зурида не позволяла заходить в дом. Обычно дверь оставалась закрыта. Пакет с продуктами Фатима вешала на ручку. Мама подходила к окошку у входа, и они говорили через стекло. Но сегодня дверь оказалась приоткрыта. Достаточно широко для того, чтобы можно было заглянуть внутрь.

В доме было тихо. В центре комнаты стояла кровать. Склонившись над кроватью, спиной к Фатиме стояла мама. Так ей показалось сначала, пока она не увидела плоскогубцы в руке у сестры и голову мамы с раскрытым ртом на подушке.

— Сегодня все-таки четверг, — как будто устало, не оборачиваясь, сказала Зурида, — Так я и думала. Если уж все пошло через одно место, то это надолго. Ну что же, заходи, раз уже почти вошла. Я поставлю чай.

* * *

Хазрет не собирался стрелять ни в тот момент, когда с ружьем в руке вышел из дома, ни позже, когда угрожал Мурадину. Все получилось само собой. Сожалел ли он? Да. Ему очень жаль было последний патрон.

Кто кормит Хохотуна — хуже, чем сам демон. И все же Мурадин первым пришел, когда умерла Зулейха, и бросить его мертвым посреди улицы Хазрет не мог. Прежде чем погрузить тело на тачку, Хазрет накрыл ее зеленым покрывалом с дивана и прочел над телом Аль-Барака и Ясин. Еще две суры он собирался прочесть после того, как тело будет в могиле.

Призрак Мурадина уныло брел следом, когда Хазрет катил тачку по аулу. В велосипедных спицах ярко и не к месту играло солнце.

— Зачем ты это сделал? Зачем?

— Я уже тебе говорил: тот кто кормит демона…

— Да ты и сам его кормишь! Той ночью, когда Сестра сожрала дочку Расула, разве не ты сделал так, что девочка осталась одна?

— Я не знал, это не одно и то же, — Хазрет остановился, снял шапку и вытер пот со лба.

Ноги дрожали так, словно он только что вернулся пешком из города. А ведь он еще даже не приступил к работе.

— Я сам мог тебя шлепнуть в любой момент. Но я же этого не сделал.

— Выходит, что зря.

Так, препираясь, они дошли до поворота на кладбище. За поворотом Мурадин вдруг отстал и замолк. Вдоль кладбищенского забора, в тени деревьев, собиралась похоронная процессия. Призраки молча встречали новопреставившегося, и у многих к нему были неудобные