Трясина - Борис Айроевич Саркисов

их лучи сами проторяли себе дорогу — наикратчайшую, единственно верную. Звезды висели гигантскими раскаленными шарами, пронизывая естественными прожекторами вечность. Огромные мегаполисы и безжизненные планеты… Миры со своими полями в клетку, миры, управляемые праведными и дьявольскими силами, миры, где шахматные партии протекали по своим сценариям. На кромках досок отчетливо выделялись уравнения и формулы, объясняющие время рождения, жизни и смерти галактических цивилизаций. Здесь прогнозируется прошлое, настоящее, будущее.

Проникая в смысл математических символов, взгляд останавливается на сером эллипсоиде с изображением знакомых материков, островов, морей, океанов. Рядом — вопросительный знак. Колымей облегченно вздохнул: значит вопрос остается открытым, значит не все ещё потеряно, и надо воспользоваться шансом, пока в Галактике царит спокойствие.

Душа, оторвавшись от плоти, продолжает путешествие по времени и пространству. Теперь она парит над гигантским мегаполисом с величественными куполами и шпилями, сверкающих в лучах красной Луны. Ни границ, ни разделительных стен. Это — планета Гефест, родина Мидаса… Все утопает в иллюзорном мареве: и дворцы, и проспекты, и чередующиеся, как мозаичные кусочки, черные и белые плиты, застилающие огромное пространство. И в нем закипела радость скорого триумфа — пробуждался дар провидца. Жизнь — это неимоверное количество комбинаций, и разум располагает инструментом, способным решать их вполне сознательно…

Ощутив зуд во всем теле, Колымей вздрогнул, зябко поежился. Пелена спала. Он оторвал взгляд от ночного миража, отошел от окна, сел в кресло. Голова раскалывалась от напряжения. В тайниках мозга решались: задачи, неизвестно кем поставленные перед ним. Включив ночник, достал

из шкафа шахматы, к которым давно не притрагивался. Расставил по памяти фигуры в конечной позиции. Провел пальцем по пустым квадратам. Разум, окутанный пеленой серого тумана, прояснялся, прозревал. Теперь доска напоминала ему модель собственной планеты. И его охватил ужас от бесконечных заблуждений.

Собрав в себе всю волю, снова потер ладонями по груди и выждав, пока психогенетическая энергия трансформируется в космическую, возвратился в мир грез и абстракций. Он витал меж звездами, размышляя над неоконченной партией. Темные силы готовы вот-вот ворваться в разорванную цепь неприятеля. У белых каждая фигура движется вслепую, потому что никто не управляет ими. Следует придать игре новый облик мышления, избавиться от страха перед будущим, познать своего истинного Бога, дойти до него своим душезрением. Тогда действия белых будут исполнены смысла. Самогипноз не покидал его.

Вдруг увидел фосфорическое отражение, отпечатанное в глубине светящегося пространства. Стройный, атлетичный, с большими карими глазами. И шрам не верхней губе. Мидас!.. Вот где поистине душа принадлежит вечности — она возвращается к своему Творцу.

В седой бороде Колымея шевельнулись обезвлаженные губы.

— Сын мой, почему я бессилен что-либо изменить?

— Потому что одинок в своем выборе, — будто протяжное эхо раздался в ответ голос с легкой картавостью. — Ты лишь пешка на упругой плоти планеты.

— Но в иных партиях пешка становится центром главного удара. Она способна взять в свои руки управление всеми операциями, подчинив себе и короля, и ферзя, заставить их действовать под свой магнетический диктат.

— Ты верно все понял, Колымей. Вот и действуй.

— Но как?

Холодное молчание было ему ответом.

15

Молодые парни, пройдя через плотное полукольцо стражников в штатском, сидели в приемной и дожидались своей участи: возьмут или нет на работу в это помпезное по внутреннему и внешнему облику заведение? Они твердо усвоили инструкцию, полученную от Жана Осипова через Вадима Базалова.

Ребята сидели смирно и робко, как студенты на экзамене, изредка перешептываясь. Федор был помассивнее своего напарника, повзрослее на два года. Его темные с рыжеватым отливом волосы вились над широким и открытым лбом, подчеркивая независимый характер и некую надменность. Сергей был полной противоположностью: лицо загорелое с выразительными блестящими глазами, над которыми нависали темнорусые волосы. Казалось, он был создан для того, чтобы нравиться женщинам, хотя сам этого не подозревал.

Пока они ожидали своего вызова, секретарша Наташа несколько раз связывалась с шефом, но всякий раз тот отвечал, что занят отчетностью. Наконец в динамике раздался сочный и мягкий голос:

— Что там у тебя, Наташа?

— Тут к вам, Иван Васильевич, по объявлению.

— Опять? — Последовала продолжительная пауза. — Ладно, пригласи.

Они вошли в кабинет и на свое удивление ощутили благостную доброжелательность шефа. Его белоснежная сорочка, не лишенный вкуса галстук, жесты и манеры создавали образ преуспевающего в делах чело-века. Иван Васильевич медленно поднялся из-за стола и шагнул навстречу вошедшим. Круглые голубые глаза, массивный нос и жирные губы вполне гармонировали с его объемностью, с наредкость несгибаемой фигурой. Огромный живот повис над полом, устланном коврами, а руки приглашали гостей садиться в кресла.

Он подождал, пока парни устроятся, потом лицо хозяина кабинета запылало ласковыми, полными нежностью глазами.

— Говорите, по объявлению? Это хорошо. Мне, как руководителю, положено знать, с кем имею честь говорить.

— Мы студенты экономического факультета университета/ — взял слово Федор. — Прочитали в газете объявление, условия работы нас вполне устраивают… Вот и пришли.

— Какая у вас стипендия?

— Семьдесят рублей.

— Негусто. Грузчики у нас получают не менее ста зелененьких. И это всего за три часа работы в день.

— Сто долларов! — Сергей даже присвистнул, и оба вытаращили глаза на толстяка.

— Именно.

Иван Васильевич связался с Наташей, попросил ее пригласить кого-нибудь из отдела кадров. Вскоре появился его начальник — атлетически. сложенный мужчина в расцвете сил, с залитыми кровью глазами, тяжелы-I ми веками и хитроватой улыбкой.

— Иннокентий Семенович, — обратился шеф к своему подчиненному, — много ли мы приняли по объявлению?

— Столько, сколько требовалось.

— Значит, никаких вакансий?

— Нет.

Огромная туша Карпухина на мгновение застыла в раздумии: при всей своей внешней несуразности, в нем чувствовались достоинство и величие. Наконец он, почесывая затылок, промолвил:

— Вот что сделай, Иннокентий Семенович. Откажи двоим, тем', кто потупее и ненадежнее, а этих парней возьми. Они без пяти минут экономисты с высшим образованием, а нам нужны молодые и перспективные. Их заявления я подписываю, а значит беру. А вы, — он тотчас глянул на Федора и Сергея, — можете прямо завтра после университетских занятий приступать к работе. Главное наше условие — ваши усердие и преданность. Если блестнете этими качествами, то пойдете в гору. У меня немало частных предприятий, где ваши ум и способности можно проявить на практике. Но по установившейся у нас традиции придется начинать с погрузки-разгрузки.

Именно с этого начинали почти все, кто сейчас работают у меня главными специалистами компании. — Он перекинул взгляд на начальника отдела. — Так ли я говорю, Иннокентий Семенович?

— Именно так, Иван Васильевич,

— Тогда до завтра, — шеф развел руками, что означало: разговор окончен.

Оставшись наедине с заведующим отделом, Карпухин предупредил: