Головокрады - Василий Кораблев

работе. Стук спиц так успокаивал, а первый же свитер моё тело отправило посылкой моей жене. Ещё я связал шарф, варежки и задумывался об оригинальном женском платье, но, к сожалению, имелись проблемы со схемами для вязания. И я побаивался вязать на глазок. Однако же другой свитер с капюшоном у меня вышел отменно, и я подарил его Николаю. Он был так рад, но в письмах своих тревожился за моё самочувствие и особенно переживал за барельеф.

«…Не стоило бы вам и начинать это дело, Геннадий Степанович, — писал он в каждом письме. — Мой душа трепещет от одной только мысли, что кто-то ещё может увидеть ту злополучную коробочку. Вы ведь не хуже меня знаете, что сильные мира сего не любят, когда появляется что-то, способное превзойти их волю. А существование коробочки, пусть даже в виде изображения, может пагубно сказаться на самом мироустройстве, которое и так погрузилось в хаос».

«Не усердствуйте, вы становитесь похожим на дикаря-фанатика, только-только узнавшего про ислам, но уже запрещающего всем и каждому рисовать истинный образ пророка. Это смешно, Николай Сергеевич, и по-детски наивно — посягать на моё право увековечить память о нашем дорогом Александре Ивановиче, — отвечал ему я. — Искусство — это прежде всего форма общественного сознания. Я придаю форму сознанию и буду продолжать так до тех пор, пока не сочту своё творение окончательным».

Ко мне приходили разные люди: представители власти, судьи, скульпторы-консультанты, блогеры и журналисты. Поначалу я не сильно обращал на них внимание, и они отвечали мне взаимностью. Их гнал сюда мой барельеф. Они обсуждали и хвалили его. Я видел, как их тела выполняют привычную механическую работу, но при этом я узрел главное: их глаза блестели от возбуждения. Они жаждали прикоснуться к моему труду. Их души знали, что работа не окончена, что это всего лишь серый пупырчатый бетон, но они не могли с этим смириться. Это было хуже, чем потерять знание о самом Боге. Знание, что ты всего лишь песчинка под пятой бесконечной вселенной. Что ты никто и ничто. Что ты пустота, требующая постоянного наполнения. Мой барельеф раскрывал их блестевшие от страсти глаза и заставлял ощущать себя частью великого замысла. Он показывал им, что истинное чудо возможно. Такие чувства, наверное, испытывал сам Рафаэль, впервые демонстрируя «Тайную вечерю».

Освободили меня внезапно. Я даже не ожидал. Спустя три месяца после моего заселения в одиночку ко мне в камеру зашли Николай Сергеевич и сияющий, будто золотой рубль, адвокат.

— Собирайтесь, Геннадий Степанович, пора на волю! — торжественно сообщили мне.

Я, признаться, несколько растерялся и с тоской поглядел на неоконченное своё творение. А Николай подошёл к барельефу, потрогал его, повернулся, и на глазах у него заблестели слёзы.

— Как живой, Александр Иванович. Как живой. Вы просто гений, мой дорогой друг. Жаль только, что сию поделку нельзя перенести в иное, более подходящее для любования, место.

Мы с ним обнялись, а адвокат прыгал вокруг нас и щебетал, что тут обязательно организуют если не музей, то уж на худой конец просто кунсткамеру.

Мы покинули тюремное обиталище, и я заметил, что оно несколько преобразилось. Пожалуй, что нынче только я один имел право щеголять серыми стенами. Помещения просто сияли от чистоты и свежего косметического ремонта. И я говорю не про стандартный узбекский ремонт, где стоит только прикоснуться к стене, как она рушится. Когда они только успели? Зачем? Тюрьма должна выглядеть как тюрьма и угнетать тело и душу. Однако повсюду сменили тяжёлые двери и решётки на нечто лёгкое и изящное, и ни один из узников не спешил нарушать тюремный покой. Все охранники имели при себе аптечки на случай неотложной помощи. Форма выглажена, всё подогнано тютелька в тютельку… И тут до меня начало доходить, что изменения, происходившие со мной с момента изъявления наших желаний, коснулись и окружающих.

«Господи! Неужели и Клавдия тоже?» — ужаснулся я про себя. Она так любила закусывать по вечерам, отчего её объёмы могли дать фору любой доброй свинье, поставленной на задние лапы.

На улице меня ждала супруга, которая умудрилась полностью преобразиться за эти несколько месяцев. Ей удалось удивительнейшим образом похудеть, но только в нужных местах, от чего у моего тела непроизвольно отвисла нижняя челюсть, а мой дух не мог не отметить цветастое платье-колокол в стиле шестидесятых, туфли на шпильках и летние воздушные перчаточки до локтя.

Молодая супруга Николая Сергеевича выглядела сходным образом. И в первую секунду я даже позавидовал тому, с какой страстью бывшая Инка Фингал бросилась на шею своему возлюбленному. Но это же просто тела. Наши тела были предоставлены сами себе, но всё же я постарался сохранить тактичность в приветственных лобзаниях с супругой. Я смотрел ей в глаза, и моя душа видела насквозь её душу. Та словно говорила: «Ну что же, такова традиция. Ждать своего мужика из узилища. Не более чем традиция, и уж лучше бы ты там и оставался…»

Впрочем, тела считали иначе. Царил восторг, поцелуи и нежные объятия. Наши жёны гордо и чинно шествовали с нами под ручку, щебеча различную чепуху, как и положено в таких случаях. Моя душа металась внутри меня и понимала, что это, конечно, ад. Ад духовный, ведь мы всегда будем знать, что более не властны над своими телами. Они, будто заграничные роботы, обеспечивают нам полный комфорт и процветание, но кто мы? Кто? Жалкие душонки, запертые в смертных телах.

Я видел, как преобразился наш город. Он был чист и ухожен. Автомобили стройными рядами мчались по гладким дорогам и магистралям, и нигде я не видел ни одной, даже самой маленькой, ямки. Все автомобилисты соблюдали правила дорожного движения, никто не рвался подрезать, проскочить, окатить грязью спешащего пешехода.

Все вокруг нас старались работать и приносить пользу. Все были заняты делами и полезным трудом. Исчезла кричащая реклама, в магазинах было полно продуктов, все были крайне вежливы и опрятны, от чего мне хотелось завыть. Завыть, подобно дикому волку. Особенно когда я посетил поликлинику. Там же пропали очереди! Там было пусто, и стоило только подойти к стойке регистратуры, как тебя тут же направляли к терапевту. Причём без всякой карточки. Карточки стали электронные. А терапевт вместо того, чтобы назначить рентген и барбидол, предлагал сразу отдельную палату и комплекс профилактических мероприятий.

Вы понимаете, что это значит? Нашим телам было не всё равно, как они живут, с кем и что едят. Получив власть, они первым делом позаботились о собственном