Головокрады - Василий Кораблев

благополучии. Чиновники перестали воровать, полицейские перестали брать взятки, бизнесмены перестали обманывать, политики перестали врать, а знаете, почему? Почему вдруг разом закрылись все заведения быстрого питания и заведения, торгующие алкоголем? Тела отказались от всего, что сочли вредным и бесполезным. Алкоголь был повсеместно признан ядом. То же самое произошло с курением. Полностью исчезли из продажи осетрина и чёрная икра, поскольку добыча осетров сопряжена с насилием. Исчезли все охотники и рыболовы. Запрещено копчёное мясо. Запрещено употребление кофе. Из новостей я узнал, что под запрет добычи попадают киты и дельфины. И ходят упорные слухи, что мясо будут выращивать искусственным способом, поскольку коровкам и свинкам больно, когда их… того.

Человеческий мир обретал новую форму. Такую, где духовным стремлениям и бешеному азарту познания больше не было места. Почему прекратились все войны? Телам стало невыгодно убивать друг друга в поисках истины, и, оказывается, деньги, выделенные на оборону, можно потратить на что-то другое. На борьбу с раком, например. Религии стали не нужны. Президент больше не говорил с экрана: «С нами Бог». Он говорил: «С нами эволюция». И призывал устроить патриотическую пробежку.

Я продержался так до зимы, а потом ни ласки моей драгоценной Клавдии, ни семейный уют и размеренность быта не смогли остановить меня. Я вернулся обратно в свою камеру, потребовав, чтобы меня там заперли и позволили мне закончить работу. Меня сначала хотели выгнать, но это же была моя, авторская работа! Я с жаром упирал в своих речах на то, что, лишённое права на самовыражение, моё тело зачахнет и может умереть. И мне было разрешено остаться. Моя бывшая камера превратилась в мастерскую, где я денно и нощно продолжал работать над барельефом. Мне оставалось нанести всего несколько последних штрихов, когда в дверь камеры постучали и попросили забрать посылку от моего друга Николая Сергеевича.

Я развернул бумажную упаковку. Внутри находился электронный планшет. Я включил его и прочитал новомодное письмо:

«Уважаемый и бесценный Геннадий Степанович, мне хорошо известно, где вы находитесь и чем сейчас занимаетесь. Я долго думал над вашим барельефом и над тем, почему он так важен для вас. Сейчас мне точно известно, что он важен для нас всех. Для всего нашего существования, ведь как только вы ударите зубилом в последний раз, известная нам коробочка проявится в своей настоящей форме, и она снова будет готова исполнять желания. Я знаю о вашем желании, я слишком хорошо вас знаю, как и то, что ваша мятежная душа не желает быть на вторых ролях. Вы поступаете эгоистично. Одумайтесь! Умоляю вас! У меня скоро родится дочь, и я рассчитываю, что вы станете её крёстным. Неужели вы считаете, что раньше мы с вами жили лучше? Вы просто вспомните всю эту мерзость, гнусь и невыносимое похмелье. Вы этого хотите? Вы хотите позволить душе снова владеть и царствовать? Наши души полны порока. Они несут погибель нашим телам, в погоне за знаниями и за новым опытом мы готовы разбивать себе и другим головы просто потому, что нам интересно. Вы не вправе брать такую ответственность на себя, Геннадий Степанович. Вы просто не вправе. Не хотите слушать меня, подумайте о судьбе несчастного Чики! Знаете, почему он умер? Я никому не рассказывал об истинных причинах его смерти: ни вам, ни другим. Я молчал на допросах, но молчать более не имеет смысла. Это ваше бредовое желание, озвученное как: «Пусть тело пашет, а душа думает о великом и прекрасном», погубило его. Он! Он первый отказался существовать в вашем идеальном мире! Он первый пал жертвой волшебной коробочки. Он — это та самая сакральная жертва, которую вы принесли, дабы этот мир, в котором мы живём, обрёл окончательное оформление. Вы понимаете меня? Вы и есть творец этого мира! Вы породили его, а теперь эгоистично пытаетесь отказаться от своего творения? Чего стоит тогда ваша душа, Геннадий Степанович? Ведь душа ваша — это единственное, чем вы могли гордиться. У вас ничего не было, вы были никем и ничем. Вы регулярно пропивали всё нажитое и заработанное, оправдываясь широтой души и философскими принципами. Чего стоят ваши принципы в таком случае? Задумайтесь хотя бы об этом. Дайте этому миру шанс. Дайте всем нам хоть немного пожить спокойно, без очередных потрясений. Вы всегда сможете вернуться к коробочке на склоне лет, когда станете мудрее, и тогда уж примете окончательное решение. Общество даже не успело приспособиться к вашей мировой революции, а вы снова готовы раскрутить колесо фортуны. Дайте нам шанс. Остановитесь! Прошу вас как друга, Геннадий Степанович… Я прошу вас от имени всего человечества».

Я отложил планшет в сторону и посмотрел на барельеф. Мне осталось совсем немного. Что этот Николай Сергеевич понимает в страданиях души, заключённой в стареющем смертном теле? Тела хотят жить, они берегут себя, а не души. Они будут заботиться о том, чтобы их жизнь была долгой и интересной. Им интересен труд, а как же душа? Она узник в темнице тела. Я подошёл к своему творению и коснулся рукой коробочки. Она была практически завершена. Само совершенство. Само понятие Бога. Всесильного и всемогущего. Стоит только пожелать, и это сбудется. Телу желать нечего, оно следует правилам тела. Оно живёт и даёт жить другим, но душа всегда стремится к совершенству.

И тут я увидел себя со стороны. Другого себя. Я лежал в луже собственных испражнений пьяный, замёрзший, на холодном полу. Я увидел, как прижимаю к груди недопитую бутылку водки, словно мать, которая пытается согреть своим телом собственное дитя. Я был жалок и беспомощен. Я настолько не любил собственное тело, что готов был травить себя каждый день, только чтобы почувствовать, как парит моя душа. Это моё настоящее? Это моё бытие? Или же весь этот мир всего лишь мои последние предсмертные грёзы?

Я в страхе отдёрнул руку, отошёл от незавершённого творения и в бессилии опустился на стул. Теперь мне не хотелось знать настоящую правду. Барельеф был больше не нужен. Мне не нужна коробочка. Мир прекрасен, и пусть всё остаётся как есть.

Чемоданище

— Снова покурить выползли, — не отрывая глаз от бинокля, бодро доложил Женька.

Славик, сидевший на сухой коряге и успевший задремать, вздрогнул и начал испуганно озираться.

— Да не ссы ты, — буркнул Петька Важнёв, сидевший напротив у старого кострища.

Он от скуки ковырял веткой пепел и жжёные консервные банки в надежде найти что-нибудь интересное. Хотя что уж тут