Харам - Алан Кранк

Как только перед Левкоевым появилась тарелка борща, в калитку громко постучали чем-то твердым: то ли камнем, то ли железкой. Загремела перевернутая собачья чашка и залаял Барс. Оксана застыла с банкой сметаны в руках и посмотрела на него так, словно кто-то невидимый держал нож у ее горла.

— Что?! Я никого не приглашал. И телефон выключил, как ты хотела. Может, поэтому и пришли.

Левкоев положил чистую ложку обратно и встал из-за стола. Перед входом он немного замешкался, выбирая между ботинками и калошами.

«А что покой? Покой нам только снится, — как любит повторять Николаевич, — Полицейский — это не работа, а образ жизни. Можно сказать, состояние души». После форменных ботинок, калоши на ногах ощущалась необыкновенно легко.

Левкоев выглянул наружу. У забора стояли двое. В свете фонаря он не сразу узнал новоиспеченного фермера, продырявившего дамбу, и интеллигентного алкаша из Прогресса, который прошлой осенью спер полкилометра трубы из садоводческого товарищества (а может быть, это был и не он). Одним словом, двоих папуасов. Всех, кто живет на Бермудах, в Советской называли папуасами.

— Добрый вечер. — Фермер протянул руку и натянуто улыбнулся. — Можно вас на два слова?

— Добрый, — ответил Левкоев.

Алкаш из Прогресса поздоровался длинно и витиевато, как на приеме у Елизаветы Второй. Он всегда был не к месту учтив, что во время допроса по поводу металлолома, что во время поисков за рекой его пропавшего ребенка. Когда это было? Лет восемь назад. Не меньше. У фермера, кажется, тоже пропал сын.

— Не смогли дозвониться, а дело срочное. Видите, я не теряю надежду на вашу помощь. В третий раз пробую. Должно же когда-нибудь повезти?

— Я так понял, на этот раз у вас коллективное обращение. — Левкоев кивнул на алкаша. — Или это моральная поддержка?

— Да, коллективное, можно сказать. Но об этом потом. Сначала, как вы любите, по фактам. В четверг ночью на меня напали. Попытались ворваться в дом. Я думаю, что это был тот самый маньяк, про которого у вас тут уже легенды слагают. Уверен, что это был он. В ночь на пятницу он скакал вокруг моего дома, стучал в окна и требовал, чтобы я открыл дверь. И он придет снова. Я в этом тоже уверен. Он придет, как только я вернусь.

Фермер как будто с трудом подбирал слова, и Левкоев глубоко втянул воздух носом, стараясь уловить запах алкоголя.

Так точно. Есть немного.

— Хотите заявить о нападении?

— Нет. Вернее, может быть и да. Я не знаю, как лучше. Но точно знаю, что он появится снова, как только я вернусь домой.

— Так и не возвращайтесь. Ферма, насколько я понимаю, не совсем ваша. Поезжайте к себе домой по-настоящему. Хватит вам этого курорта. Отдохнули.

Левкоев улыбнулся самодовольной улыбкой идиота. Пусть думают, что он идиот. Это лучше, чем если они поймут, что он не хочет соваться в это дело совсем по другим причинам.

— Извините меня, а куда он поедет? — вмешался алкаш. — У него дело. Он и пшеницу уже посеял. Он взял хозяйство в аренду и имеет право там находиться.

Его сверхделикатная манера общения начинала выводить из себя.

— Да пусть находится! Кто против? Пусть находится!

— Постойте, — сказал фермер. — Постойте. Я вам все объясню в двух словах.

Он снова взялся рассказывать про сына и про мертвецов на дне запруды, и в обещанные два слова история, разумеется, не вместилась. Левкоев замерз как собака. Улыбаться становилось все сложнее.

Бермуды, если разобраться, не его участок. Его участок — это прямоугольник между Ленина, Второй Пятилеткой, Гагарина и Розы Люксембург. А Бермуды — это результат кадрового голода в силовых структурах, факультативное ярмо, которое накинул ему на шею Николаевич, со словами: «Можешь там особенно не усердствовать. Пусть черкесы сами разбираются». И Хазрет, староста аула, тоже так считает.

В итоге папуасы предложили вступить в их боевой отряд и отправиться на поиски «маньяка». Отличная мысль. Левкоев театрально посмотрел по сторонам и заглянул во двор. Барс успокоился и спал в будке, а свет на кухне погас.

— А что? Никто не закричит: «Улыбнитесь, вас снимает скрытая камера»? Понятно. Ладно. Если за ночь не передумаете, приходите завтра в участок, господа. Напишите заявление. И не забудьте паспорта. Но сразу хочу обратить ваше внимание на то, что никаких доказательств правонарушения у вас нет. Вакуум. И спасибо за предложение присоединиться к вашему бандформированию, я обязательно над ним подумаю.

— Послушайте. Вы не понимаете. — Фермеру снова стало казаться, что он самый умный. — Вы должны нам помочь. Больше некому. Я клянусь, что все так и было. Мы можем его поймать.

— Нет, вы послушайте, — перебил Левкоев. — Мой рабочий день закончился два часа назад, и я сейчас пойду домой, снова разогрею борщ и сяду смотреть четверть финала кубка России. А если вы еще хоть раз стукнете в калитку, даю вам слово, проведете ночь в изоляторе. И не стойте под забором — это нервирует собаку. У нее тоже был очень тяжелый день.

Он вернулся во двор и громко хлопнул калиткой.

Час спустя история получила внезапное продолжение. После того, как «Зенит» забил «Ростову», на кухню вошла Оксана и протянула ему свой телефон.

— Николаевич.

Левкоев поспешно поднялся на ноги и укрутил звук на телевизоре. Оксана вышла, чтобы не смущать.

— Алло, Дима. Добрый вечер. Я у тебя что, в черном списке?

— Здравия желаю, товарищ подполковник. Никак нет. Батарея села.

— Хвалю за находчивость. Дим, слушай, тут такое дело. Ручка есть под рукой?

На холодильнике Левкоев нашел ручку и старую квитанцию за газ. Николаич продиктовал телефон.

— Савченко Кирилл Александрович. Позвони и договорись на завтра. Я толком не понял, что к чему, но людям помочь надо. Я так понял, что отстреливаться не придется. Пофигурируешь как представитель власти, и все дела. Головко Геннадий Моисеевич звонил. Слышал про такого?

— Никак нет.

— Генерал-майор милиции. Теперь уже полиции. Бывший мой начальник. Сейчас не у дел, в «Сочи-Банке» начальником службы безопасности работает. Хороший мужик. Отказать нельзя. Да и дело-то, в общем, плевое. Позвони по этому номеру и договорись на завтра. Добро?

— Так точно, товарищ подполковник.

— Ну, договорились. Давай, будь здоров.

Николаич сбросил вызов. Левкоев посмотрел на исписанную квитанцию. Савченко. Да, все верно. Это фамилия того алкаша, Саныча. Все, что касалось Бермудского треугольника, было преисполнено сюрпризов.

* * *

На следующий день, около часа, Левкоев вошел в обшарпанный и исписанный матюгами подъезд. Истерзанный кожзам был прибит к квартирной двери позолоченными гвоздиками с широкой шляпкой, перед дверью лежал связанный