Поворот на лето - Алексей Котейко

Алексей Котейко

Поворот на лето

Глава 1. Кровь на замёрзших лапах

Лапы болели, между пальцев и вокруг подушечек запеклась бурая корка. Время от времени пёс останавливался и принимался скусывать красноватые ледышки, но от этого становилось только хуже. Из растревоженных ран опять начинала бежать кровь, и приходилось отыскивать на грязной промёрзшей обочине уголок посуше, чтобы остановить её. Тогда пёс укладывался, терпеливо зализывал одну лапу за другой, потом вставал и снова брёл вперёд.

Выше в горах, где он был ещё этим утром, наст только-только начал чуть подтаивать на дневном солнце, да и то ненадолго. Но ослабшая наледь теперь легко поддавалась колёсам тяжёлых лесовозов, которые дробили и ломали её, разбрасывая по асфальту сверкающее крошево. К вечеру кусочки, похожие на битое стекло, снова превращались в единую массу, колкую и неровную, с коварными острыми кромками тут и там. На ней и без того было легко пораниться, а пёс вдобавок сегодня раза три-четыре отскакивал в сторону с дороги, заслышав резкий сигнал или особенно грозный рык приближающегося мотора.

Асфальтовая лента вновь повернула, по широкой дуге огибая крутой горный склон, поросший ельником – верхушки некоторых деревьев приходились почти вровень с колёсами проезжавших мимо машин. Бродяга остановился, словно прикидывая, не остаться ли здесь на ночь. Ему уже доводилось спать под низко опущенными пушистыми лапами, пахнущими смолой. У корней таких деревьев почти всегда было сухо и даже тепло, а главное – там никто не смог бы его увидеть. Но тут ветер, забавлявшийся с хвоей, переменил направление, и чуткого носа коснулись два запаха: дыма и жарящегося мяса.

Ароматы манили вперёд, туда, где дорога делала последний резкий поворот вправо и исчезала из виду в начале долины, уже подёрнутая дымкой сумерек. Пёс неуверенно переступил с лапы на лапу и облизнулся. В последний раз он ел вчера, когда обнаружил на обочине то, что до столкновения с лесовозом, кажется, представляло собой норку. Однако весь прошлый опыт подсказывал бродяге, что заходить вечером в незнакомое поселение опасно вдвойне: дым говорил о людях, а где люди, там и их собаки. Где люди, там палки и камни, грохот выстрелов и щелчки пуль, совсем близко-близко отскакивающих от камней.

Наконец, пёс принял решение, быстро пересёк асфальт с почти стёршейся двойной белой полосой в центре, и, стараясь держаться как можно ближе к деревьям, пошёл вниз по склону. Бежать он не решался: израненные лапы и без того раз-другой подвели на спуске, и в походке собаки явственно проступила хромота. Бродяга брёл, всё замедляя и замедляя шаг по мере того, как приближался заветный поворот, а у последней ели опустился на брюхо и пополз. Умная лобастая голова осторожно выглянула из-за нижних ветвей.

Никакого поселения не было и дорога шла дальше вперёд, чуть виляя. Слева, по краю откоса, её теперь подпирали не ели, а клёны с уже набухшими почками. Справа виднелся большой дом, словно составленный из двух, стоящих бок о бок, с высокими крышами и выбеленными стенами нижнего этажа. По фасаду здание украшала веранда, на втором этаже над ней помещались два просторных балкона. Ещё одна веранда, втрое шире передней, располагалась позади дома, и именно отсюда шли заинтересовавшие пса запахи мяса и дыма. В углу, у большой печи, возился мужчина, то шевеля что-то на огне, то поворачиваясь к столику, стоящему сбоку.

– Мария!

Из дома вышла женщина, намного младше позвавшего.

– Для четвёртого и седьмого столов!

Женщина подхватила две широкие тарелки с шипящим на них мясом и снова скрылась внутри. Бродяга сглотнул и, поднявшись на лапы, крадучись пошёл к людям. Он внимательно следил за оставшимся у печи мужчиной, который, мурлыча себе под нос какую-то песенку, принялся раскладывать на решётке новые куски сырого мяса. Пёс знал, что чаще всего именно от мужчин следует ждать окрика или удара, и был готов сразу же кинуться прочь, насколько хватит сил.

Человек повернулся к столику, приподнял крышку кастрюли и достал ещё два куска. Бродяга сделал несколько крохотных шажков, поглощённый теперь видом этого заветного сосуда – жёлтого, эмалированного, с чёрным длинным сколом на боку. А когда решил снова проверить, что делает мужчина, то увидел смотрящие прямо на себя янтарно-жёлтые глаза.

Однажды пёс видел похожие – в лесу, лет пять или шесть тому назад, когда среди дымящихся воронок наткнулся на убитого миной волка. В том странном и пугающем месте, где с деревьев содрало листву, хвою и ветки, всё пахло кровью и разогретым металлом. И ещё чем-то кисловатым, незнакомым, но заставлявшим шерсть на загривке подниматься дыбом.

Тогда рано утром над деревьями вдруг жутко засвистело и зашипело. Бродяга инстинктивно метнулся под упавший ствол, и по обнаружившемуся узкому лазу протиснулся в чью-то покинутую нору. Пёс уже знал похожие звуки, и всё время, пока шёл обстрел, он, свернувшись в тугой клубок, дрожал от ужаса, тоненько подвывая. Даже после того, как взрывы затихли, лохматый комок продолжал лежать в яме под дубом, зажмурившись и едва слышно поскуливая. Земля давным-давно перестала вздрагивать и осыпаться, прошли мимо и затихли где-то вдали человеческие голоса, и только когда в нору заглянула любопытная мышь, пёс решился выбраться наружу.

Волка он обнаружил почти сразу. Матёрый зверь со вспоротым осколком мины брюхом и оторванными задними лапами лежал на боку, невидящими глазами уставившись в вечереющее небо. Кровавый след на земле показывал, что волк почти сотню метров полз, пытаясь то ли найти укрытие, то ли добраться до ему одному ведомой цели. Он и умер так же – судорожно вытянувшись, упершись передними лапами в рыхлую лесную подстилку, в последнем рывке подтягивая ставшее непослушным тело.

Пёс немного постоял, настороженно принюхиваясь и разглядывая волка. Бродяга тогда тоже был голоден, но, обойдя тело по дуге он, не приближаясь, потрусил прочь. На облетевших листьях и среди сорванных неведомой бурей веток там и тут попадались большие пятна уже подсохшей крови, пахнувшие человеком, однако самих людей нигде не было видно. Только через полчаса и почти случайно пёс наткнулся на одного. Тело лежало в неглубоком овражке, поперёк мерно журчащего ручейка, и вниз по течению уходила чуть подкрашенная красным вода. Бродяга заворчал, обежал убитого стороной, как прежде волка, и направился вглубь леса, прочь от свистящего и шипящего неба.

А теперь то, прежнее, казалось, догнало его, приготовилось вцепиться в грязную свалявшуюся шерсть, и глаза убитого волка снова