Поворот на лето - Алексей Котейко

– Так… – сказал мужчина.

Пёс настороженно шевельнул ушами и на всякий случай чуть нагнул голову – ещё не угроза, но предупреждение. Однако человек у печи не замахнулся на собаку и даже не сделал попытки прогнать её. Вместо этого он, не спеша, сунул руку во внутренний карман расстёгнутой куртки, поверх которой был надет чёрный барашковый жилет. Вынул оттуда жестяной портсигар в пятнах окислов, открыл крышку, достал папиросу и, повернувшись к мангалу, извлёк из него обгорелую ветку с тлеющими на одном конце угольками. Прикурив, мужчина так же неспешно вернул ветку в мангал, а портсигар в карман.

Хлопнула дверь дома, выпустив наружу женщину.

– Папа, на первый две порции, – она осеклась, заметив стоящего возле веранды пса. Бродяга покосился на неё, потом снова взглянул на мужчину, и заметил, что брови того сошлись чуть ближе к переносице.

– Не вздумай, – предупредил он и шагнул вперёд. Пес приоткрыл пасть, демонстрируя зубы, однако человек снова обманул его ожидания. Увесистая металлическая кочерга осталась спокойно висеть на боковой стенке столика, а мужчина, сняв крышку, достал из кастрюли кусок мяса.

– Не надо бы тебе с солью и перцем… – вздохнул он и бросил угощение псу. Рычание погасло в горле бродяги, не успев толком оформиться. Перестав скалиться, он обнюхал мясо, ещё раз посмотрел на женщину и, видимо, решив рискнуть, схватил кусок. Жевал пёс торопливо, перекидывая угощение во рту то на одну сторону, то на другую, не присаживаясь и не ложась, готовый по-прежнему сорваться с места и бежать без оглядки.

– Бедняга, – сочувственно произнесла Мария, рассматривая свалявшуюся шерсть. Когда-то медно-золотистая, теперь она стала скорее грязно-ржавой, с плотными комками, в которых запутались колоски щетинника и колючки репейника. – Похож на породистого.

– Вряд ли, – с сомнением отозвался мужчина, доставая из кастрюли второй кусок. – Думаешь, породистый пёс выжил бы в лесу?

– Охотничий, – предположила женщина.

Бродяга и в самом деле смахивал на ретривера-«американца», но любому опытному собаководу разница бросилась бы в глаза. Шерсть у пса, хоть и соответствовавшая требованиям окраса, была короче и жёстче, морда – длиннее, голова – лобастее, а уж хвост и вовсе никак «не дотягивал» до стандартов: не слишком-то пушистый и сильно загибающийся вверх. Всё в Рыжем выдавало хоть от природы и красивого когда-то, но теперь сильно запущенного и бесприютного двортерьера.

– Может быть, нам его… – начала Мария, но пёс, подобрав второй кусок мяса, развернулся и затрусил обратно к недалёкой полосе елей. Люди проводили его взглядами, пока рыжеватое пятно не затерялось в тёмной хвое.

– Тебя вытащил такой же? – тихо спросила женщина. Её отец покачал головой и машинально тронул левую скулу. Там, спускаясь по щетинистой щеке почти от самого глаза и уходя вниз, до шеи, извивался широкий розоватый рубец.

– Нет. Совсем другой.

Она смотрела на отца, но тот, ничего больше не добавив, снова вернулся к работе. Тихонько стукнула дверь: Мария скрылась в доме. В лесу, укрывшись под низкими ветвями большой ели, бродячий пёс дожёвывал полученное угощение и чувствовал, как подступает сытая дрёма.

* * *

Рыжий родился далеко-далеко, на юге, где горы совсем маленькие, и весна в их долины приходит рано. Он смутно помнил мать – бело-золотистую, с такими же вислыми ушами, как у него; трёх братьев и сестру, с которыми возился днями напролёт, едва научившись ходить. Но ещё лучше и чётче он помнил свои несостоявшиеся дома, а с ними – людей, которые сменялись в его жизни.

Самый первый, чьё лицо за давностью лет превратилось для бродяги в коричневатое загорелое пятно, говорил скрипучим голосом, а пах землёй и потом. Иногда к ним добавлялся аромат табака, крепкого домашнего самосада – это означало, что руки человека совсем близко, и вот-вот схватят за загривок. Те руки не были ни грубыми, ни жестокими, хотя держали намертво, как стальной капкан.

Подняв повыше какого-нибудь из щенков, Скрипучий разглядывал его со всех сторон, пока малыш попискивал от страха. Потом смеялся, трепал за ушами и опускал обратно к матери, обеспокоенно наблюдавшей за хозяином. Иногда человек приносил угощение – кусочки варёных бараньих потрохов – раздавая поровну каждому и несильно шлёпая тех, кто пытался пролезть без очереди.

Там, на юге, солнце щедро согревало коричневатую, как загар Скрипучего, землю, по весне одевавшуюся в зелёный ковёр всходов. Щенки появились в конце января, а в марте уже с любопытством исследовали двор фермы, пытались пролезть в птичник и стойла, путались под ногами, и то и дело заходились радостным тявканьем. Пришёл апрель, они подросли, и тогда в жизни Рыжего появился другой человек.

Пёс невзлюбил его с первой же минуты, ещё только почуяв приторный запах одеколона, которым щедро облил себя визитёр. Лицо этого мужчины тоже осталось в памяти лишь пятном – бледным, вытянутым, с двумя тёмными цепкими точками на месте глаз. Тот, кому годы спустя предстояло стать бродягой, не знал, о чём посетитель говорил со Скрипучим и о чём, в конце концов, договорился. Но Вонючка увёз с фермы трёх братьев – одинаково медно-золотистых, похожих на ретриверов.

Сидя в тесной переноске вместе с остальными, Рыжий различил под удушающей сладостью одеколона другой аромат, кисловатый и резкий, похожий на то, как пахли большие стеклянные бутыли в погребе Скрипучего. Почему-то это открытие не примирило пса со сменой хозяина, а лишь ещё больше настроило его против Вонючки, в клубах пыли гнавшего машину по просёлкам и что-то ехидно объяснявшего купленным щенкам.

Дорога заняла почти весь день, но человек только один раз остановился, чтобы напоить щенков и насыпать в единственную миску – ту же самую, из которой вытряхнул остатки воды – пригоршню странных сухих шариков. Они не походили на бараньи потроха, но оказались вполне съедобными, и Рыжий с братьями быстро опустошили миску. Добавки не последовало. Машина снова понеслась по просёлкам, а затем по шоссе, в потоке других автомобилей.

Когда уже поздно вечером она, наконец, достигла места назначения, из переноски наполовину вышли, наполовину выползли трое вялых щенков: их ужасно укачало в поездке, и с тех пор Рыжий возненавидел запах бензина и грохот моторов. Пропали плавные линии холмов в заплатках полей и пастбищ, вокруг теперь вздымались каменные и оштукатуренные стены домов. Камень лежал под ногами, камень тянулся к небу, и среди множества разом навалившихся на щенков человеческих и нечеловеческих запахов не было лишь одного: запаха матери.

В первую ночь братья оказались чересчур утомлены, чтобы искать её или хотя бы заплакать, но на следующий день три рыжих комка шерсти попытались исполнить