Поворот на лето - Алексей Котейко

не очень уверенный, зато весьма пронзительный, щенячий вой. Тотчас появился взбешённый Вонючка и, схватив первого попавшегося под руку пса, резко встряхнул его. Второму достался шлепок – но не такой, какие иногда раздавал вместе с угощением Скрипучий, а увесистая затрещина, заставившая собаку покатиться кубарем. Третьим оказался Рыжий, и когда рука потянулась к нему, он с наслаждением впился в ненавистного человека.

Раздался вскрик, однако триумф на этом закончился. Нога больно пнула брюхо, так что у пса клацнули зубы – и на счастье щенка, эта утренняя нога оказалась обутой в мягкий домашний тапок, а не во вчерашние остроносые туфли из лакированной кожи. После таких разъяснений трое братьев уже не пытались подвывать, а при появлении Вонючки сбивались в кучу в углу. Даже Рыжий, хоть и скалился на человека, не решался подать голос или снова укусить своего врага. Мужчина же заглядывал в отведённую для щенков пустую комнату лишь для того, чтобы дважды в день оставить воду и корм – играть, а уж тем более угощать собак, он явно не собирался.

Спустя четыре дня после переезда из изрядно пованивавшей комнаты, где содержали то ли питомцев, то ли пленников, пропал первый щенок. Ещё через день-другой исчез второй. Рыжего посадили в переноску в начале следующей недели заточения; пёс попытался было скалиться, но Вонючка продемонстрировал ему ремень, и для наглядности хлёстко щёлкнул им в воздухе. В переноске оставался совсем слабенький отзвук запаха братьев, но вскоре его заглушил опять нахлынувший со всех сторон аромат бензина.

Эта поездка заняла только пару часов, и щенка не успело укачать так сильно, как в первый раз, хотя он всё равно выбрался из переноски пошатываясь. Рыжему показалось, что его вернули на ферму: холмы, зелень – правда, какая-то совсем маленькая, только-только народившаяся. Пёс с любопытством огляделся, продолжая ступать немного неуверенно. Нет, не ферма: дом больше и выстроен иначе, нет ни следа птичника или овечьих стойл. Правда, откуда-то из-за дома доносились ароматы похожие на те, прежние, однако выяснить, что это и почему так пахнет, щенок не успел.

– Он что, больной?

Женский голос звучал неприязненно. Рыжий оглянулся на источник звука: высокая, сухопарая женщина стояла на верхней ступени крыльца и настороженно рассматривала пса. Так смотрят на картофель на рыночном прилавке, когда подозревают, что внутри горки клубней продавец запрятал гнилые.

– Что вы! – Вонючка театрально всплеснул руками, потом прижал ладони к груди. – Совершенно здоров, полностью привит! Сертификаты, родословная – всё здесь, у меня.

– Тогда почему его шатает?

– Укачало. Простите, но щенки – всё равно, что дети.

Женщина принялась изучать переданные ей документы, а Рыжий изучал её. И чем дольше он смотрел, тем меньше ему нравилась эта обладательница холодного, недоброго голоса. Только по всему выходило, что теперь именно она станет новой хозяйкой пса.

Глава 2. Живая игрушка

Бродяга переборол сон и с четверть часа поднимался вверх по склону горы, подальше от человеческого жилья. Встреченное гостеприимство не рассеяло его настороженности: пёс уже видел прежде, как умирали другие, попробовавшие подобное угощение – с пеной у рта, корчась от боли. Мясо, полученное от мужчины, пахло только человеком, солью и перцем, но это ещё ни о чём не говорило. Однако выбирать не приходилось: Рыжий слишком устал и слишком изголодался.

На каменистом выступе обнаружился большой старый выворотень. Эта ель, похоже, когда-то возвышалась над всеми окрестными деревьями, и ветер свалил её, почти оторвав от земли. Могучий ствол вытянулся вниз по склону, кое-где на нём сохранилась сухая желтоватая хвоя. Та малая часть корня, что не поддалась ветровалу и осталась в почве, успела дать новые побеги, и теперь вокруг погибшего дерева пушистым частоколом стояло несколько метровых ёлочек.

Пёс забрался в самую гущу пахнущего смолой укрытия, свернулся в клубок и заснул. Миновал час, другой. Чуткое собачье ухо иногда приподнималось, уловив подозрительный шорох в отдалении, но никто не потревожил сон бродяги. Единственным живым существом, заглянувшим в эту часть леса, оказался заяц-русак, уже частично сменивший свою плотную зимнюю шубку на летний наряд.

Линька у него успела дойти до середины спины, из-за чего казалось, будто зверёк нацепил роскошный меховой воротник. Заяц пересёк след пса и чуткий нос предупредил его о возможной опасности. Но зверь был молодым и любопытным: настороженно замерев, он в неподвижности провёл минуту-две и, не дождавшись нападения, подошёл чуть ближе к выворотню. В этот момент пёс во сне заскулил, и русак порскнул в сторону, скрывшись за деревьями.

Рыжему снился убитый волк. Бродяга снова пробирался по лесу, чья тишина после недавнего свиста и грохота казалась неестественной, и опять перед ним выросла серовато-бурая туша, с седой полосой вдоль хребта. Пёс начал по дуге обходить тело, но тут зверь вдруг приподнялся на уцелевших передних лапах и быстро пополз к нему, заставив рыжего в панике кинуться прочь. Земля стала неожиданно податливой и мягкой, а воздух – напротив, тягучим и липким. Бродяга нёсся изо всех сил, но всякий раз, когда он рисковал оглянуться назад, где-нибудь за стволом ближайшего дерева или среди ветвей измочаленного взрывом куста мелькали янтарно-жёлтые глаза.

Пёс даже начал отчаянно поскуливать, и тотчас в ответ услышал вой. Ему случалось – по счастью, лишь в отдалении – слышать вой стаи, устраивавшей вечернюю перекличку или берущей след добычи. Однако сейчас это был скорее жалобный плач, безответная мольба о помощи, оборвавшаяся почти щенячьим хныканьем. Рыжий замедлил бег, потом перешёл на шаг, а затем и вовсе остановился. Ему показалось, что в вое умирающего волка мелькнули знакомые нотки: голоса его потерянных братьев.

Пёс повернул назад, и почти тотчас снова увидел волчьи глаза под корнями дерева. Нерешительно сделал ещё несколько шагов, подходя ближе, и разглядел вместо серовато-бурой шерсти тёмно-синюю грубоватую ткань. Над ней угадывался когда-то белый, а теперь заляпанный грязью мех воротника – и человеческое лицо. Под опускающимися на лес сумерками на земле лежал и смотрел на рыжего невидящими глазами его Хозяин.

Бродяга взвизгнул, кинулся к распластанному у дерева человеку – и проснулся.

На лесистом склоне действительно царили сумерки, но отмечали они не закат, а скорый рассвет. Где-то вдалеке по дороге пролетел автомобиль, и тарахтящий перестук мотора долго скакал эхом, отмечая путь машины. Пёс шевельнулся, чувствуя, что успел немного замёрзнуть, несмотря на плотный подшёрсток, доставшийся ему от дальней ретриверской родни. Порезы на лапах уже начали подживать, но всё ещё болели, и Рыжий некоторое время лежал в своём укрытии, зализывая раны.

Кусочки неба, видневшиеся между елями,