Срока у подвига нет - Николай Виссарионович Масолов

Но та беда, которую к Воронину принесли солдаты в мышиного цвета шинелях, была несравненно страшнее событий, легших в основу пушкинского «Бориса Годунова».　

— Руссиш капут! — гоготала солдатня военной комендатуры, оскверняя русскую святыню — Пушкинский холм.　

— Пушкин — дикарь. Ницше — бог, — философствовали за бутылками шнапса гитлеровцы рангом повыше.　

И вдруг… Темной осенней ночью рядом с поселком раздалась пулеметная трель. Затем ухнула пушка.　

Сигнал тревоги — строчка трассирующих пуль в небо с горы Закат — поднял на ноги весь гарнизон. Комендантский взвод занял оборону. Темень. Мелкий нудный дождь. Тишина… Нервы гитлеровцев не выдержали, и они открыли беспорядочную стрельбу из автоматов. Всполошились и команды, расквартированные в Михайловском, Колоканове, Подкрестье. Всю ночь палили оккупанты, пугая неведомого противника и подбадривая себя.　

Утром в поселке только и разговоров было, что про ночную стрельбу.　

— Из окружения пробились наши, целый полк, — говорили одни.　

— Партизанский отряд пытался ворваться в поселок, — утверждали другие.　

Но офицеры комендатуры быстро установили истину: кто-то в полночь забрался в подбитые советские танки, стоявшие на летном поле бывшего аэродрома, и устроил переполох.　

Происшествие насторожило коменданта. Была усилена патрульная служба, приняты и другие меры. Гестаповец Вильгельм Шварц поучал сотрудников комендатуры:　

— Нужно беспощадно карать жителей за малейшее проявление неуважения к «новому порядку».　

Вскоре после ночной стрельбы Дорофеев попросил младшего брата:　

— У меня к тебе, Женя, дело есть. Важное. Ты как-то говорил мне, что видел Кошелева, который обычно у нас на школьных вечерах на баяне играл. Верно?　

— Точно, видел, — подтвердил Женька.　

— Ну так вот, разыщи его во что бы то ни стало и попроси к нам зайти. Затем найди Лешу Иванова и Малиновского Толю, скажи — брат обижается: забыли, мол. Пусть завтра под вечер забегут в подкидного сыграть. Ребята они надежные. — Последнее слово Виктор произнес тихо и значительно.　

Сообразительный Женька радостно блеснул глазами:　

— Есть, товарищ секретарь, собрать надежных ребят!　

Степан Петрович Кошелев зашел в тот же день. Хотя он был намного старше Дорофеева, но относился к нему как к равному. Виктор уважал баяниста за дружбу со школьниками, знал, что для некоторых ребят с нелегкой судьбой Степан Петрович был добрым советчиком.　

— Зачем звал? — без обиняков спросил Кошелев, входя в комнату к Виктору.　

— Соскучился. Сиднем сижу, а ты по белу свету бродишь, наверное, слышал что-либо правдивое да хорошее.　

— А со мной Москва нет-нет да и поговорит.　

— Так, значит, не сдал?　

— Значит, не сдал. Только жердь, что антенну держала, в печке сжег.　

— Молодец! Какой ты молодец, Степан Петрович! — Глаза Дорофеева радостно сверкнули. — Теперь дело пойдет.　

— Какое такое дело?　

— Борьба подпольная с фашистами. Не на жизнь, а на смерть. Завтра ядро боевой группы собираю.　

Настала очередь удивляться Кошелеву.　

Собрались ребята открыто — за картами, благо игра в них поощрялась блюстителями «нового порядка».　

Открыв козырную шестерку, Дорофеев улыбнулся и проговорил:　

— Ко мне пришла. Мне и начинать игру. Начну с ругани. Стрельба из танков — баловство, а с оружием баловаться нельзя. Во-первых, своих пострелять могли, а во-вторых, как говорится, и просто пропасть ни за что. Ну да ладно, что было — то было. А сейчас давайте о серьезном деле поговорим.　

— А что может быть серьезнее, чем стрелять фашистов? — вскипел Малиновский.　

— Не горячись, Толя. Виноваты мы. Стрелять тоже с умом надо, — отпарировал Алексей Иванов.　

— Самое главное сейчас, — продолжал Дорофеев, — у наших людей дух поднять, правду им рассказать. — Дорофеев улыбнулся и обнял товарищей: — Маловато нас, но ничего. Важно, что мы уже вместе. Пословица утверждает: две головешки курятся, а одна никогда. Пройдет немного времени, и нас станет больше. Помога тоже будет. Объявятся партизаны. Это непременно. А вот мнение народа нужно укреплять. Многие сейчас в состоянии оцепенения, а кое-кто в силки фашистские попал. И наш комсомольский долг…　

…Снова тучи надо мною

Собралися в тишине;　

Рои завистливый бедою

Угрожает снова мне…　

Сохраню ль к судьбе презренье?　

Понесу ль навстречу ей

Непреклонность и терпенье

Гордой юности моей?..　

Молодые пушкиногорцы непреклонность гордой комсомольской юности отдали мужественной борьбе за восстановление родной Советской власти. Комнатка Виктора Дорофеева стала штабом подпольной организации. У постели своего вожака юные подпольщики писали и редактировали листовки. Отсюда уходили на первые диверсии Алексей Иванов, Борис Алмазов, Геннадий Петров, Николай Хмелев.　

Все вместе собирались редко. Соблюдали конспирацию. Приносили с собой колоду карт, мелкие деньги, фашистские газеты на русском языке, иногда самогон — вдруг нагрянут гитлеровцы? Недалеко от дома Дорофеевых ребят тихонько окликал кто-нибудь из руководителей тройки — Иванов или Кошелев, иногда младший Дорофеев, отчаянно храбрый парнишка, связной подпольной организации. Звучал в темноте вопрос-пароль:　

— Кто идет к Пушкину?　

…Метелью скулит злой декабрьский ветер. Приглушенно звучат церковные колокола. А с амвона Успенского собора разглагольствует отец Владимир:　

— Смиритесь, люди добрые. Помазанник божий Гитлер дарует нам землю, свободу. Его войска уже очищают от большевиков Москву. Сдастся и голодный Петроград…　

Надо ж такое! Ведь рядом могила Пушкина, тут русский дух, тут Русью пахнет! И здесь же отпевают Россию…　

Подавленные стоят прихожане. А бархатный голос увещевает, зовет к повиновению. Кто-то вполголоса роняет:　

— На то, видно, воля божья…　

И вдруг откуда-то сверху звонкий мальчишеский голос:　

— Не верьте! Врешь, иуда! Не верьте!　

Соборное эхо разносит: «Иуда-а-а!», «Не верьте-е-е!» Слова бьются в окна собора, напоминающие бойницы, точно хотят вырваться наружу и пронестись набатным призывом над Синичьими холмами.　

Проповедь сорвана. Расходятся прихожане. Ночь по-прежнему дышит метелью, но нет уже лютого холода на сердце.　

Свои подали голос. Значит, и впрямь не так страшен черт, как его малюют. Многие задерживаются у белой монастырской стены. На ней углем аршинными буквами начертано:　

«Смерть оккупантам! Да скроется тьма!»　

Это тоже сделали свои. Бесится агент гестапо в рясе. Фашисты ищут смельчаков, но десятки людей уже побывали у стены и затоптали следы.　

Мерцает огонек коптилки у постели Виктора Дорофеева. Раскинуты на всякий случай игральные карты на столе. Возбужденные, с красными от мороза щеками, Борис Алмазов и Анатолий Малиновский громким шепотом, перебивая друг друга, говорят:　

— Все сделано, как ты задумал, Виктор.　

— А Женька-то как крикнул!　

— Только бы по голосу не узнали.　

Светятся глаза у Дорофеева. Дрожащими руками берет он мандолину.　

— Любимую, — просит Алмазов.　

— «Дан приказ ему на запад», — начинает Малиновский.　

— Тише вы, полуночники, — просит появившаяся в дверях мать