Срока у подвига нет - Николай Виссарионович Масолов

— Отдохни трохи, и наведайтесь в Малеево, к Андрею Лукичу Власову. Он голова колхоза нашего. Як скажет, так и поступайте. Лукич знает, что к чему в сегодняшней жизни.　

Они встретились возле Предкова на лугу. Андрей Лукич с семнадцатилетиим сыном Петром косили траву. Поздоровались. Власов сразу понял: незнакомец — переодетый военный, но виду не подал, ожидая, пока Инсафутдинов сам начнет нужный разговор.　

Среднего роста, широкий в плечах, быстрый в движениях, Андрей Лукич выглядел моложе своих сорока трех лет. Таилась в его фигуре какая-то приглушенная лихость. Это не ускользнуло от наблюдательного Инсафутдинова, и он спросил:　

— А вы, Андрей Лукич, часом в прошлом не военный моряк?　

Власов добродушно рассмеялся:　

— Угадал, малец. Служил я на флоте. В Кронштадте, минером. А як была гражданская, довелось и повоевать трохи. На бронепоезде беляков громили.　

— А мы к вам за советом, Андрей Лукич.　

— Ну, коли за советом, то пошли до дому.　

Нужный разговор состоялся. Власов посоветовал Инсафутдинову и его товарищам обжиться, завести в деревнях хорошие знакомства, намекнул, что поможет связаться, с кем надо. На прощание сказал:　

— Дождь и прута не повернет, а ручей полено унесет. Так Александр Васильевич Суворов говорил. В кучу сбиться надо, мальцы, в кучу.　

Было ли самому Власову все ясно в наступившей жизненной круговерти?　

Было. Ведь не случайно защите и укреплению Страны Советов он отдал лучшие годы своей жизни. Вот и остался, выполнив последнее задание райвоенкомата, в родном колхозе поддерживать веру своих подопечных в скорое возвращение советских порядков, превращать слезы и горе людей в реку народного гнева.　

Жаловались люди:　

— Как же так, Лукич? Фашист нагрянул, а наша армия ушла от границы, бросила нас…　

— А разве ушла без боя? Разве вы не слышали, как целыми днями гремела канонада? — на вопрос вопросом отвечал Власов. — Фашист сильнее сейчас оказался. Отступила наша армия, но вернется. Военные, что в окружение попали, — вы часто встречаете их — скрозь израненные, а идут, своих ищут. Привечать их нужно, прятать. Они свое покажут.　

И крестьяне привечали окруженцев, оставляя в своих семьях, называли примаками. Старинный дедовский обычай: стал жених в доме жить у невесты после свадьбы, — значит, «ушел в примаки». По-разному в первые послевоенные годы относились к тем, кто осенью сорок первого, выйдя из окружения, остался на оккупированной территории. Нередко слова «был в примаках» произносились с иронией, а то и оскорбительно. Конечно, в семье не без урода. Находились и такие, кто не вставал в строй партизан или подпольщиков. Но то были единицы.　

Люди, которым уже довелось понюхать пороху, такие, как Инсафутдинов, Корякин, братья Кичасовы, и деревенские парни, не попавшие в армию, девушки и подростки, рвущиеся к активной борьбе против оккупантов, составили прекрасный сплав — боевое ядро первых местных партизанских отрядов. Коммунист А. Л. Власов многое сделал, чтобы «сбить мальцов в кучу». С его помощью и семьи Мелиховых Инсафутдинов связался с семьей Терентия Максимовича Пузыни из села Долосцы, с учителем-комсомольцем Ильей Михайловым. Последний помог установить связь с Евгением Ильюшенковым, который спрятал в надежном месте пулемет. Михайлов побывал в белорусском местечке Юховичи, где договорился о встрече Инсафутдинова с Игнатовичем — организатором небольшой группы подпольщиков.　

У Мелиховых Инсафутдинов познакомился и с Марией Николаевной Моисеенко. Эту пожилую женщину знали и уважали не только в Богомолове, где она жила, но и в окрестных деревнях. Одни ее называли «питерской», другие «ленинградкой». Верно было и то и другое. Жена питерского рабочего, она в 1920 году приехала в деревню с малыми ребятишками — голодно было в Петрограде, — да так и осталась на полтора десятка лет на Осынщине. Научилась пахать, сеять, косить. Муж, вернувшись с гражданской войны, умер. Первой в колхоз пошла. Выдюжила. Детей подняла. Незадолго до войны к старшим из них в Ленинград перебралась. А летом сорок первого потянуло дорогие сердцу места посмотреть. Здесь и застала ее война.　

Фашисты оккупировали Богомолово. Кричали:　

— Капут большевик! Рус капут!　

Вздохнула толпа одной грудью, а потом запричитали женщины. И тогда громко крикнула Моисеенко:　

— Бабы! Да вы что? Неужто думаете, что чужаки здесь царствовать будут? Не верьте! Вы же меня знаете, разве я врала вам когда-нибудь? Не будут!　

С той поры зачастили женщины к Марии Николаевне. Она, как и Андрей Лукич, не давала фашистской лжи опутать сердца напуганных людей. Возьмет, бывало, в руки принесенный кем-либо фашистский листок на русском языке да так прокомментирует, что заулыбаются женщины. А в заключение скажет:　

— Что ж, бабоньки, сами убедились: красно, цветно, да линюче. Пусть Зуй да Перец читают. А мы матку-правду рано или поздно сами узнаем.　

Зуем крестьяне прозвали долосецкого старосту Федора Орлова. Неказистый, с лицом одутловатым, он втайне давно злобствовал на все советское, а тут — на тебе — власть в руки немцы дали.　

А Перец — Павел Бирюков — до А. Л. Власова председателем колхоза был. Не разглядели поначалу мужики гнилую натуру головы их артели. Как говорит пословица, казалось, из одной печи, да не в одной речи. Покатились дела колхозные по вине председателя вниз. Прогнали колхозники Бирюкова. Хотели под суд отдать, да сумел отвертеться Перец. С тех пор пребывал он в состоянии угрюмого недовольства. А заявились в деревню гитлеровцы — ожил, в полицаи пошел.　

Кто-то из них настрочил донос на старшего Власова. Вызвали Андрея Лукича в волость, в Долосцы. А оттуда увезли в Себеж, в тюрьму бросили. Узнав об этом, поехала Пелагея Максимовна навестить мужа. Подкупила тюремщика, дали ей свидание. Привели Андрея Лукича. Весь синий от побоев. Не жаловался, ни слова о пытках. Когда уводили, сказал:　

— Спасибо за все, старая. Сыновьям поклонись. Пусть помнят отца.　

Расстреляли гитлеровцы колхозного вожака. В ту ночь передал Петр Власов Инсафутдинову и его друзьям отцовскую винтовку, патроны, бинокль, три кинжала. Пообещал, уходя:　

— Еще достану. Всегда с вами буду.　

Ждала со дня на день ареста и Мария Николаевна, а тут вдруг радость заполнила сердце: сын Сергей домой вернулся. Не узнала сначала — так осунулся, изменился он, всегда улыбчивый, веселый, до краев наполненный оптимизмом. И только когда заплакала, стал ее Сережка на минуту прежним: обнял и задорно, по-мальчишески сказал:　

— Наша мама и слезы — так не бывает. А хочешь, я тебе спою любимую «Распрягайте, хлопцы, коней»? — И уже серьезно: — Не плачь, мама, все по-прежнему будет. Это я тебе точно говорю.　

…Старший сержант Моисеенко очнулся у разбитого орудия. Тишина и неподвижность. Тишина