Срока у подвига нет - Николай Виссарионович Масолов

переходите к нам!» Через трое суток 22 человека сделали выбор: в полночь бросили гранаты в комнату начальника гарнизона, уничтожили солдат-гитлеровцев и вышли на поиски партизан.　

В мае фашисты предприняли еще одну попытку уничтожить отряд. Моисеенко смелым маневром увел его из-под удара. Обозленные неудачей, гитлеровцы расправились в Долосцах с семьей Ильи и Тани Михайловых. Они расстреляли в сарае их отца, мать, двенадцатилетнего брата Федю и восьмилетнюю сестру Дусю, постройки пожгли… Велика отцовская любовь. В последний миг своей жизни Степан Егорович успел прикрыть Федю. Мальчик выполз из горящего сарая, весь в отцовской крови… Ужас застыл в его глазах, когда он вечером у партизанского костра прижался к груди брата.　

— В ружье! К бою! — подал команду Моисеенко. — Отомстим за Михайловых.　

Сергей умело организовал засаду на большаке. Обоз карателей попал под кинжальный огонь. Яростно громили врага товарищи Ильи. «Лимонки», брошенные Ильей, вздыбили коней, повозки загородили дорогу. Партизаны теперь били карателей прицельно. Одним из первых возмездие настигло предводителя гитлеровцев — офицера, отдавшего приказ расстрелять семью Михайловых. Обоз был наполовину уничтожен.　

То был последний бой героя-партизана старшего сержанта Красной Армии Сергея Борисовича Моисеенко. Через несколько дней он погиб в разведке.　

Сергей любил сам разведывать силы врага. Нередко ему за это попадало.　

— Негоже самому ходить в разведку, — убеждал его Инсафутдинов, — отряд у нас теперь большой — более сотни бойцов, командирских дел прибавилось.　

— Не ворчи, комиссар, мне легче дышится, когда побываю в родных местах, — отшучивался Сергей. И уже серьезно: — Пойми, Саша, я ведь тут каждый кустик знаю, каждую ложбинку.　

…Каратели остановились в Малееве, в здании школы. Оно стояло немного в стороне от деревни, на пологом холме. Ночь выдалась темная, и Моисеенко с двумя бойцами пробрались к холму беспрепятственно. Дальше Сергей пошел один. Часовой жался к стене здания. Ему страшны были темень и шорохи чужой земли. Но он не дремал, как показалось Сергею, и успел, отпрянув от прыгнувшего к стене партизана, дать короткую автоматную очередь.　

Моисеенко бросился вниз по холму к болотцу. «Только бы добежать», — стучало в голове, но ноги неожиданно подкосились… Упал Сергей. Это случилось 19 мая 1942 года, в час, когда ночь соседствовала с рассветом.　

Непоправимое непоправимо. Инсафутдинов, Николай и Борис Кичасовы, Степан Корякин ранним утром 20 мая стали в почетный караул. Пятый из первых «сергеевских ребят» лежал в гробу, утопая в полевых цветах.　

Не было в эти минуты со всеми вместе лишь любимой Сергея — Нади Федоровой. Трагически сложилась судьба «ненаглядной». С небольшой группой партизан Надя возвращалась из разведки. Нарвались на гитлеровцев. Отстреливаясь, стали отходить к болоту. И тут Федорова потеряла своих… Приступ аппендицита заставил Надю добраться до родной деревни. Матери не было дома. Пьянчуга сосед заметил девушку и привел гитлеровцев. Больную Надю фашисты увезли к себе в гарнизон. Били, допытываясь, где отряд Сергея. Молчала «ненаглядная» и только раз разжала губы. На вопрос: «Сколько бойцов в отряде?» — гордо ответила: «Нас много». Офицер выстрелил Наде в ухо…　

Похоронили Сергея в глухой боровине[3]. Прощаясь с другом, Инсафутдинов рассказал бойцам о желании командира слиться с отрядом Дубняка, спросил:　

— Согласны ли, товарищи?　

В ответ раздались голоса:　

— Да!　

— Согласны!　

— К Дубняку!　

Дубняк. И это имя из того славного племени, что зовется по праву «люди легенд». У голубой чаши лесного озера, у ночного охотничьего костра, довелось мне однажды слышать из уст рыбака рассказ:　

«…И был у Сереги-партизана напарник, дружок, значит. Высокий, кряжистый, как дуб могучий. Его так и звали — Дубняк. Оба они из военного сословия были. Ироды фашистские, иуды местные, полицаи, значит, мора их побери, дюже боялись Серегу и Дубняка. За головы их тысячи сулили. Сразила пуля шальная Серегу. Молния — та не в осину метит, в дубы бьет. А Дубняк жив остался. Много еще гитлеров разных побил в Белоруссии своей».　

Я не стал говорить старику о том, что в его рассказе порядочно неточностей. Сергей и Дубняк не могли быть друзьями, не довелось им по-братски обняться, встретиться друг с другом. И если один из них, Сергей, был сержантом-сверхсрочником, то есть кадровым военным, то другой, Дубняк, имел самую мирную профессию — преподавал в школе физику и математику. И еще ростом бог Дубняка не обидел, а вот полнотой обошел. «Кряжистый», «могучий, как дуб» — так исстари герои — защитники родины живут в полубылях-полулегендах, в сказаниях народных. В главном же рассказ идрицкого старожила был верен.　

По Дубняку, как и по Сергею, перед тем, как стал он партизанским вожаком, прокатилось немало лиха. В тот раскаленный небом и войной июль сорок первого шагал учитель-белорус Петр Машеров в колонне военнопленных. Накануне с отвагой отчаяния небольшая группа безоружных бойцов истребительного отряда местечка Россоны пыталась пробиться за линию фронта. При переходе в районе Невеля Ленинградского шоссе, густо забитого немецкими войсками, Машеров и его товарищи были схвачены фашистами.　

— Комиссар! Большевик! — кричал по-русски офицер, тыкая в пуговицы со звездочками гимнастерки Машерова…　

На шоссе Пустошка — Себеж — огромная колонна военнопленных. По бокам — овчарки и конвоиры с автоматами на изготовку. Гортанные властные голоса:　

— Шнель! Шнель!　

Злобный собачий лай. Выстрелы. Короткая расправа с пытавшимися броситься в лес или ранеными, упавшими от изнеможения.　

— Не оглядывайся, парень, — советует Машерову пожилой красноармеец, — долговяз ты больно, заметят, что головой вертишь, — пальнут. Им, гадам, это просто. Шагать еще долго. Успеем навострить лыжи, утекем.　

Но убежать по дороге не удалось. В Себеже колонну распихали по товарным вагонам, заколотили окна, двери… Гудит паровоз, сыплет искрами в темень ночи. Мчится состав на запад. Колышутся вагоны. Задыхаются люди от зловония, спертого воздуха. Натыкаются друг на друга, падают на раненых. Ноги свинцом налиты, а присесть негде. Стоны, вопли. Ругань. И вдруг бодрый голос:　

— Потеснитесь, товарищи. Ломать решетку в окне нужно. Прыгать будем.　

Кто-то из пожилых крикнул:　

— Да что вы, хлопцы! На такой скорости и ночью — смертушка верная.　

— Косая и здесь с нами, — сипло закашлял раненый, отодвигаясь от стенки, — удачи вам, ребята!　

Машеров (это он уговорил рискнуть двух красноармейцев и одного бедолагу земляка) протиснулся к стенке вагона первым. Затрещала решетка в сильных руках.　

— А ну-ка проверь, парень, не дремлет ли пулеметчик в хвосте эшелона, — предложил командир с забинтованной головой, подавая Машерову кусок толстого картона.　

Нет, не дремал гитлеровец. Сразу же раздалась длинная очередь. Прошла минута, другая.　

— Высовывай еще раз, — одновременно раздалось несколько голосов.　

Теперь выстрелов не было. Видимо, решил часовой, что пленные высунули доску или картон для усиления тяги