Срока у подвига нет - Николай Виссарионович Масолов

— До свидания, фрейлейн!　

Как-то, просматривая документы о поступлении квартирной платы, Гаврилова обратила внимание на то, что с некоторых граждан плата взимается не полностью. Строго спросила сдававшего ведомости Шпилькина:　

— Кто принимает у вас квартплату?　

Высокий, худощавый бухгалтер райуправы вытянулся в струнку, но ответил тихо, чтобы не слышали другие сотрудники комендатуры:　

— Беженка Андреева, — и еще тише добавил: — Может, и пожалела кого, так вы уж простите, барышня, у нее семья в Ленинграде, а там, говорят, люди от голода как мухи мрут.　

— Ведомость в порядке, — Гаврилова оторвала глаза от бумаг. — Только в следующий раз сдавайте их в двух экземплярах и пусть приносит сама Андреева.　

Оставшись одна, девушка в верхнем углу сводной ведомости против напечатанного слова «Утверждаю» написала размашисто: «Мюллер». Подпись была подделана безукоризненно.　

Ушел Шпилькин, и Рая задумалась: значит, главбух не только знает о недоборе денег, но и поощряет Андрееву. И ей сегодня «удочку забросил» — не случайно про Ленинград заговорил. Зачем?　

А что она о Шпилькине знает? Исполнителен. Вот и все. Маловато для оценки человека. Да, еще: относится к немцам без подобострастия, со служащими спокоен, ровен. Это уже что-нибудь значит. И все же…　

Вечером Рая расспрашивала домашних о Шпилькиных. И многое узнала. До войны Иван Дмитриевич служил в конторе «Заготзерно» главным бухгалтером. Работал хорошо — премировали его путевкой на курорт в Сочи. Беспартийный. В семье четверо: он, жена, семнадцатилетняя дочь Мария и сын Ваня тринадцати лет.　

— Ванька Шпиль — отчаянный человек, — рекомендовал младшего Шпилькина Юра, — и дружок его Корнер-младший — так ребята Олега Корнева зовут — тоже смелый.　

— Известные сорвиголовы, — резюмировала Пелагея Тихоновна.　

Юрины характеристики были более точными. Иван Шпилькин и его двоюродный брат Олег Корнев первыми из опочан, как только немцы захватили город, провели «партизанское действо» — перерезали в нескольких местах кабель фронтового значения.　

То, что узнала Рая о Шпилькине-старшем, не могло стать основанием для контакта с ним. Гаврилова не получила никакой подготовки как разведчик, но какими-то врожденными качествами разведчика она, безусловно, обладала. Продолжая незаметно день за днем наблюдать за главбухом, она установила, что он симпатизирует кое-кому из служащих оккупационных учреждений, проявляя интерес к документам в бухгалтерии. Однако на откровенный разговор с ним не решилась.　

И правильно поступила. Иван Дмитриевич Шпилькин при эвакуации Опочки дал чекистам согласие «помочь, когда потребуется», и мучительно ждал этого часа, обрастая кандидатами в помощники. Этот час наступил тогда же, когда подключилась к разведывательной работе Гаврилова. Связь со Шпилькиным была установлена по другому каналу. Объединять эти каналы не следовало.　

Зимой Шпилькин настоял на переводе Андреевой на электростанцию. Как-то, оставшись с ней наедине, сказал:　

— Не забывай, Андреева, ты — ленинградка. А сюда ходят не только за свет платить, а и торф возят из окрестных деревень. Людей бывает много, и для них сейчас правдивое слово что глоток кислорода больному.　

С тех пор и пошло. Мария Федоровна, присматриваясь к посетителям, при удобном случае заводила разговор о разгроме фашистов под Москвой, о стойкости ленинградцев. Когда удавалось кое-что узнать из сводок Совинформбюро (в хозкомендатуре иногда можно было получить доступ к радиоприемнику), говорила правду, в другой раз кое-что додумывала.　

Гаврилова знала, что Андреева снижает плату за свет, незаметно для начальства увеличивает расценки на торф, привозимый крестьянами, но сблизиться с нею не торопилась. Помогли события под Ленинградом. Рая любила слушать, как Андреева рассказывает сотрудникам про город ее юности. А та не раз замечала, что во время таких бесед секретарша Мюллера становилась печальной. И однажды под вечер, сдав очередную ведомость Гавриловой, сказала:　

— Знаешь, Рая, нехорошо мы живем, нечестно. Нужно как-то помогать нашим.　

В глазах Гавриловой внезапно потух огонек сердечности. Девушка заторопилась домой и, прощаясь, сухо сказала:　

— О хлебе насущном больше думать надо. А кто свои, кто чужие — не наше дело.　

Через несколько дней после этого разговора заболел Игорь, и вечером Оленина забежала к Гавриловым узнать, не могут ли они достать для ее сына лекарство. Рая, глядя в окно, тихонько напевала…　

Постояв незамеченной в дверях, Мария Федоровна решилась:　

— Раечка, милая, чувствую, что ты не та, за кого себя выдаешь! И я не Андреева. Мой муж — советский генерал Оленин. Клянусь его добрым именем, сыном клянусь. Поверь мне!　

Рая молча расцеловала Оленину.　

«Да скроется тьма!»

…Да здравствует солнце,　

да скроется тьма!　

Александр Пушкин

Звездный тихий вечер опускается на гряду Синичьих холмов. В густеющих сумерках тают очертания Святогорского монастыря. И сразу же на улицах и в переулках Пушкинских Гор замирает жизнь. Поспешно запираются ставни, двери… Комендантский час.　

Надвигается ночь. И с нею тишина. Тревожная. Зловещая. Чугунные шаги патрулей в темноте.　

Но не спит поселок. Вот у монастырской стены мелькнули какие-то тени. Неслышная работа рук — и белыми заплатами ложатся на комендантские приказы с черными орлами тетрадочные листы с рукописными сводками Совинформбюро.　

Чуть позже у деревянного домика Дорофеевых, что примостился у подножия холма, приглушенно звучит:　

— Кто идет к Пушкину?　

В ответ горячий шепот:　

— Дубровский.　

— Русалка.　

— Пугачев…　

Пушкиногорское подполье — золотая, хотя и малоизвестная страница народной войны в тылу врага. И первое имя на этой странице — Виктор Дорофеев.　

Высокого светловолосого парня со впалыми бледными щеками знали хорошо в поселке. Сердобольные женщины жалели, товарищи в присутствии Виктора старались о болезнях не говорить. Секретарь школьного комитета комсомола Дорофеев не переносил жалости к себе. Энергичный, всегда полный интересных задумок, веселый, общительный, Виктор был заводилой в кругу молодежи.　

Туберкулез в первые дни войны дал новую вспышку, и Виктор с трудом поднимался с постели. О службе в армии, хотя бы в тыловых частях, он и мечтать не мог, а горячее сердце комсомольца звало к действию. Особенно тяжело было по ночам: ни света, ни радио. Метался юноша в своей постели-клетке. Склонялась над сыном мать, шептала:　

— Потерпи, Витенька, потерпи, милый. Вот намедни обещали мне барсучьего сала принести. Поешь с медом — полегчает.　

— Спасибо, мама. Спасибо, родная. Все буду пить, что скажешь, лишь бы сил набраться. Они мне ох как нужны…　

Фашисты ворвались в поселок Пушкинские Горы под вечер 13 июля… Сохранилось письмо Александра Сергеевича Пушкина из села Михайловского, датированное тоже этим числом. Поэт сообщал П. А. Вяземскому, что начал «романтическую трагедию» и не может вытерпеть, чтоб не выписать ее заглавия: «Комедия о настоящей беде Московскому государству, о царе Борисе и о Гришке Отрепьеве писал раб божий