Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

В молодые годы — бедняк, а на старости лет все потерять, черт с ним, но зато иметь хоть немного веселья! Но ты не сумел как следует насладиться, даже когда тебе так подвезло с этим домом. Разве у нас тут не такой же телевизор, как где-нибудь в Гранд-Империал-Европа-отеле? («Хотя откуда мне знать, какой там у них телевизор?» — подумалось ему, но он продолжал писать.) Питание четырехразовое, а кому не хватает — ешь хлеб с чаем, сколько влезет. В воскресенье кино, а то еще приезжает духовой оркестр пожарников из Оупиц или фокусник. В каком это отеле фокусник бесплатно выступает?

Правда, это, может, мне так легко рассуждать, поскольку я тут только временно, будто в отеле! Но ты, Комарек, мое нравоучение все равно читать не будешь, так что оно тебе и не повредит».

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Итка подкатила Йонашу тележку с завтраком, а с чашкой кофе присела на постель соседа.

— Будем завтракать, пан Комарек, — сказала она бодрым голосом.

С суровым видом Йонаш приподнялся на локте.

— Вы и не видите, что он мертвый?

От испуга сестра уронила ложку на впалую грудь Комарека. Потрогала его холодную руку.

— Почему ж вы ничего…

Йонаш, казалось, сердился на себя за свою собственную нерасторопность.

— Я звонил ночью, как на пожар, да никто не пришел. Тогда я подтянул его костылем вместе с постелью, вот так… — Йонаш пытался найти под кроватью костыль, побледневшая сестра испуганно его придержала. — Потому что в руках у меня большая сила. И сам оказал ему последнюю христианскую услугу: глаза закрыл, а то он, Комарек, лежал с открытыми глазами, хотя была глубокая ночь. И руки я ему сложил, все как полагается, пусть лежит в гробу красивенько, а не так, будто где-то на меже упал, понабравшись.

— Но он же вчера в себя пришел! Бога ради, пан Йонаш!..

— Что же вы, не знаете, что перед смертью почти все так вдруг — трали-вали? Я бы вам мог порассказать, я провел по больницам больше чем полжизни! Один такой сосед мой, Крачмаржик Йозеф по имени, неделю был в агонии и вдруг встает: где, мол, мой бритвенный прибор, я весь оброс, что твой Исав. Ну я ему говорю: «Приятель, ты как побреешься, на всякий случай напиши также завещание». К утру он был как камень.

Взволнованная Итка подошла к окну, выглянула наружу, будто хотела удостовериться, что их никто не видит.

— Я вечером на танцы ходила и вчера в дежурке на минуточку вздремнула, ну совсем на минуточку, как раз когда вы звонили… Не могли бы вы сказать, что нашли его мертвым перед самым завтраком?

Йонаш уже опять лежал плашмя, удовлетворенно взирая на Иткино смятенье.

— А как же руки, скрещенные на груди? Разве так кто спит? И окоченел он весь: разве так окоченеешь за короткое время?

— Доктор велел мне заходить смотреть на него каждые два часа и, если потребуется, сделать укол. Почему вы опять не позвонили?

— А я от всех этих усилий уснул и проспал до утра! — гордо произнес Йонаш. С минуту оба молча смотрели на восковой лоб покойника, на торчащий в небо нос с прозрачно-синими ноздрями.

— Хорошо еще, патер помазал его наперед, — сказал Йонаш. — А от той поры согрешить… не было у него, у Комарека то есть, уже такой возможности, чтобы согрешить.

— Что же делать, пан Йонаш? — Итка умоляюще сложила руки.

— Что делать, что делать? Я тут безногий. Это я, что ли, дежурил ночью? Я свое в жизни выхлебал — теперь об вас речь, барышня. — Йонаш куражился над безответственным молодым поколением. — Доктора на мякине не проведешь, он сей момент смекнет, что Комарек уже с полночи холодный.

— Но вы же знаете, что я хочу уйти отсюда, и знаете старшую сестру… Ведь характеристика, пан Йонаш…

— Да, вот так у вас теперь всё, у молодых. — Йонаш резко приподнялся на своей дыбе. — Радио на ремешке, юбка еле попу прикрывает, сплошные танцы на уме… Да не ревите, — сжалился он наконец над истерзанной жертвой. — Я вам так сразу не подскажу, что делать, сбегайте к Майору. Он человек с головой, не мне чета. Уж он что-нибудь да придумает, коли речь идет о вас, — он сделал упор на последнем слове. — А если не Майор, то Магиерка: этот найдет лазитку из любой заварухи.

Под крышей Иерусалимки опять поселилось глухое волнение. Смерть давно уже стала частью здешнего жизненного ритма, но все равно она снова и снова поднимает на неподвижной воде рябь, для каждого свою. «Бедняга Комарек, скоро весна, мог бы попользоваться солнышком». — «Счастливый Комарек, отмучился». — «Тип, предрасположенный к апоплексии: меня это не касается, у нас в роду ни у кого удара не было». — «Он был на два года моложе: когда же я?» — «А в воскресенье на обед цыплят дадут: кто-то из персонала съест его порцию?»

Звездный час бабок-богомолок: суровая Шлёсарка, прихрамывая, прошла по всем коридорам, отключая репродукторы, висевшие на стенах; пока в доме покойник — никакой музыки по проводам; Черная Мэри, косясь своим вывернутым левым глазом куда-то в небо, отправилась в часовню. Намотав на руку четки, она все время что-то бормотала, словно тренировалась для предстоящей молитвы. Перекинуть через носилки черное сукно, в головах поставить тяжелые подсвечники с новыми свечками, стряхнуть пыль с искусственных цветов, хранящихся со дня последнего праздника в ризнице. Она в нетерпении выбегала в коридор: когда же ей доставят наконец ее покойника, чтобы она по доброй воле и со всей ответственностью могла нести подле него первую стражу.

Новая смерть наполнила все помещения Иерусалимки; ее смутное эхо достигло и комнат тех, для кого четкие контуры мира давно уже расплылись за опущенной завесой старческого слабоумия, — а на пороге уже было следующее ошеломляющее событие. И если бы это дело не было вызвано именно смертью Комарека, можно было бы сказать, что жизнь в Иерусалимке в тот день завертелась на полные обороты.

Магиерка как раз сшивал два кусочка сукна, вырезанного в форме стоящего на задних лапках зайчика, чтобы потом набить его опилками и презентовать директрисе в знак любви и восхищения. Внезапный шум в палате Йонаша, скорее угаданный, нежели услышанный, заставил его прервать работу и поскорее направить стопы к нише первого этажа, где стояли веники и прочие предметы уборки помещений. Заднюю стенку ниши, вернее, большого стенного шкафа за дверями коридора, образовывала деревянная филенка, за которой находился кабинет директора. Что посещение стенного шкафа было совершенно необходимо для дневника-летописи Магиерки, явствует из