Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

помощника, это понятно каждому. Следовало бы подумать о помощнике мужского пола, желательно из рядов низшего офицерства — я имею в виду, разумеется, офицеров в отставке. В частности, эту должность мог бы занимать бывший прапорщик или даже ротный, но тут, опять же, было бы желательно, чтобы у него был солидный опыт в делах хозяйственного управления.

— Отлично, — откликнулся Богдан, он очень веселился. Бросил пробный шар — насколько далеко можно позволить себе зайти. — Я немедленно наведу справки, сколько среди нас бывших прапорщиков или ротных с хозяйственным уклоном.

— Ротный! — Лойзка простодушно захлопала пухлыми ладонями и с наслаждением стала чесать об стенку хребет.

— Проводите, пожалуйста, Лойзку в ее комнату. — Майор потерял терпение и легонько топнул ногой. Демонстративно выждал, пока разочарованную Лойзку не увели.

— Так мы можем на вас рассчитывать, Майор? — проговорила пани Софи.

Майор торжественно остановился под портретом главы государства.

— Я даю свое согласие. Вы можете начать избирательную кампанию, в которой я сам лично по тактическим соображениям участия не приму.

По дороге из читальни Майор нежно взял пани Софи под локоток.

— Как вы думаете насчет… руководства нашей библиотекой? В вашей полной компетентности для выполнения этих обязанностей я, с вашего позволения, уверен.

— Но я уже давно веду библиотеку!

Майор улыбнулся с чувством превосходства.

— Пока что это было так, партизанщина. Как только у меня будет кабинет и машинка, я уполномочу вас, милостивая государыня, на руководство библиотекой приказом: тем самым мы введем дело в законные рамки.

Импровизированное собрание, несомненно, открыло перед Иерусалимкой новые горизонты; несмотря на это, через четверть часа после того, как последний его участник покинул читальню, сном праведников уснул почти весь дом; один же из его членов спал в часовне даже сном вечным. Одно только существо не помышляло сегодня о послеполуденном сне: Черная Мэри. Она стояла в ногах у покойника, и беспокойные язычки пламени колеблющимся светом озаряли ее взволнованное лицо.

— Комарек! — громко заговорила Черная Мэри. — Бог избрал тебя сегодня для избавления из сей юдоли слез. Душа твоя готовится в путь во тьмы загробные. Но что, если ты уже возносишься в сиянии небесного света, а во тьме блуждаем мы, грешные?

Черная Мэри говорила не спеша, громким и ровным голосом, без выражения и немного в нос; у того, кто случайно услышал бы эту плачуще-напевную молитву в тихой часовне, мороз пошел бы по коже. Ее горящие глаза свидетельствовали о страстном переживании: это был ее покойник. Обеспечивалось сие его переходным состоянием: уже не живой, но и отнюдь еще не полноправный дух. В подлинно загробное существо Комарек превратится, лишь когда над ним вырастет могильный холм с двумя венками из искусственных цветов: один от администрации заведения, другой — от его обитателей.

— Комарек! — взывала Черная Мэри, с руками, судорожно сжатыми; завывающий голос, слегка измененный эхом, отражался от стен пустой часовни.

— Восстань, душа измученного тела! Слышишь меня, Комарек? Ты не умер, это твоя телесная оболочка распадается в прах, который ты есть и в который ты обратишься. Припомни там, на небесных хорах, кто тебя достойно приготовил в далекий путь! Кто тебе гроб украсил, свечками в головах снабдил, кто подле тебя караул христианский отстоял. И скажи там наверху, посреди пения труб ангельских, как поступили и все твои предтечи, что здесь, на земле, недостойная Каниокова Розмари давно уже заслужила надлежащий небесный прием. Варжековой Анне я до самой смерти ее прислуживала в палате, а Гавликовой Индржише — так ей я и ногу в полиэтилен увязывала, и эту гадюку воображалу Скотницову одернула, что, мол, у Гавликовой нога смердит, так я ей говорю, ты вся смердишь через свою испорченную адскую душу! Но против них наибольшая стерва на земле, так это Шлёсарова Анна, что меня дверью по голове убить хотела. — Черная Мэри все повышала голос.

— А теперь пусть душа твоя приготовится в путь через тьмы к свету вечному, куда вскорости последую и я. — Черная Мэри с плачем упала на колени, побелевшими пальцами судорожно крутя и дергая четки; заколебались огоньки свечек, потревоженные ее причитаниями. — Комарек! — зарыдала она, — пусть только все там, в небесных высях, узнают, какая Шлёсарка стерва злолайная!..

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Священник вышел из своей комнаты, ритуальным жестом профессионально насадил четырехгранную шапочку на лысую голову; мощным звучным басом возгласил:

— Gratiam tuam quaesumus, Domine[14].

Стали открываться двери комнат, послышалось быстрое шарканье домашних туфель, обитатели дома срочно извлекали из шкафов воскресные пиджаки. Мерный неспешный шаг священника гулко отдавался в коридоре, торжественный псалом наполнял его, достигая самых отдаленных закоулков.

— Mentibus nostris infunde…[15] — Голос патера не дрожал, и даже нервный тик будто оставил его в это утро. На ходу он величественно надевал облачение, выбежавшая Черная Мэри торопливо ему прислуживала. Он шел неспешно, распрямившись, и пел: сейчас это был совсем другой человек; при исполнении служебных обязанностей старый брюзга будто превращался в облеченное властью существо высшего порядка.

Певучий призыв на молитву достиг всех комнат. Несколько звонков зазвенело почти одновременно: прикованные к постели больные требовали, чтобы их незамедлительно везли в часовню. Более нетерпеливые стучали костылями в пол или в стенки — в зависимости от того, откуда ждали обещанной им помощи соседей. Некоторые наскоро запихивали в карман кусок хлеба, оставшийся от вчерашнего. Завтрак будет только после обедни — чтобы те, кто хочет провести последующие дни в чистоте и милости божией, могли принять тело господне, — но голод после целонощного поста хищно заявлял о себе уже с момента пробуждения.

— Как, опять воскресенье? — спросил Йонаш, когда к нему прибыл Магиерка, чтоб доставить его на церковную службу.

— Четверг. Непорочное зачатие Девы Марии.

Скамьи в часовне были все заняты, почти до последнего места; Богдан по скрипучей лестнице поднялся на миниатюрные хоры. Куском фланели он протер клапаны фисгармонии, тихонько проиграл несколько тактов. Снизу доносилось старческое кхеканье, потом кто-то надолго зашелся в приступе астматического кашля. Каменные стены давали сильный резонанс, усугубляли глухую тишину пауз в этой тяжкой борьбе, когда человек мог перевести дыхание: казалось, одна из этих пауз будет последней и настанет конец.

Медицинские сестры катили перед собой кресла с больными. Все не уместились, некоторые тележки стояли в проходе, соединявшем часовню с первым этажом.

Священник вышел из ризницы, сопровождаемый Черной Мэри в белом стихаре. Он бросил взгляд на хоры, и Богдан заиграл «Ecce virgo concipiet»[16] энергично и fortissimo, так что у сидевших внизу мурашки побежали по спине.

По коридору приближался стук ботинок на тоненькой подметке, мерное постукивание тросточки: это шла пани