Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

коль скоро мы с Евангелием от святого Луки попали на свадебный пир, прошу: не запасайте пищу, как хомяки на зиму, вас накормят досыта и летом и зимой! Не прячьте, что не доели, ни в дуплах старых ив, ни на бачках в сортире. Вы не белки, еще ноги поломаете, когда полезете наверх! Если вообще сможете удержать в ваших алчных мозгах, где что лежит.

И словами Евангелия мы сегодня простимся, дорогая паства: «Когда устраиваешь пир, позови нищих, увечных, хромых и слепых, ибо не имеют, чем воздать тебе: но тебе воздастся в воскресении праведных». Deo gratias. Amen![18]

Время завтрака давно прошло, Богдан вдруг спохватился, что, заложив руки за спину, он бездумно стоит на своем излюбленном месте у окна в конце коридора. За окном был обычный день, глухая утренняя пора, когда ничего не происходит: немногочисленные местные жители из домов, разбросанных вокруг замка, давно уехали утренним автобусом, на мотороллерах или на велосипедах в городок, на работу. В этот час местность обволакивает странная неподвижная покинутость пограничного края, через который нет сквозной дороги. Лишь два варианта редкого движения: утром с периферии в центр, к вечеру обратно.

Время словно не трогалось с места, это странное двоякое время старости: часы тянутся бесконечно — а годы несутся стремглав. Богдан пошел прочь; в конце коридора он услышал возбужденные голоса.

— …Но мне разнепременно нужна красненькая краска для одежды святого Вацлава из воска, пани Софи. В воске ведь не растворяется что попало, понимаете? На нем будет красный плащ, колоколом, весь в складках, это лучше всего. Зеленая и синяя есть у меня, да разве святой Вацлав был охотник или почтальон? Подите взглянуть, — дед тащил пани Софи за рукав, — в прозрачном плаще святой Вацлав выглядит как плюнутый, так оно не может остаться!

— Ничего не выйдет, пан Магиерка. — Софи хлопнула деда по руке, и Магиерка отпустил рукав.

— Мне надобна красочка, какой девицы наводят красоту, чтобы вам было понятно, — обратился он к Богдану с объяснением и смутной надеждой на поддержку. — А пани Софи у нас тут единственная красавица из высшего общества. Неужто идти просить губную помаду у сестры Бернарды?

Обиженный дед удалился чуть подпрыгивающей резвой походкой. «У него день состоит из сорока восьми битком набитых делом часов», — подумал Богдан, и зависть снова кольнула его сердце.

— Не думает же он всерьез, что мой грим предназначен для его фокусов-покусов. Как он не чувствует… Ungehörigkeit[19]. И хотелось бы ему помочь, — сказала она, не встретив понимания со стороны Богдана. — Но судите сами: грим из Парижа, я такой уже до конца дней своих не достану…

— Куча денег все одно что куча навоза: чем она больше, тем больше смердит, — дал волю чувствам Магиерка, забежав к Йонашу, чтобы успокоиться после своей неудачной акции.

— На кого это ты ругаешься? — наконец поинтересовался Йонаш.

— А кто у нас тут имеет два доходных дома в Вене?

Указательный палец Йонаша начал угрожать перине.

— Ну, от пани Софи смрад ежели и есть, то такой же, как от всех от нас: бедностью пахнет. Два доходных дома в Вене! Она бы радовалась и развалюхе в Ветрной Льготе. — Старик разделял возмущение Магиерки. — А как бабка, собственно, выглядит? Я что-то ее не припомню.

Магиерка удивился, глаза его беспокойно забегали по худому, пожелтевшему лицу Йонаша. Еду Алоизу привозят в комнату, к обедне лежачих больных доставляют только ко входу в часовню, причем самыми последними, чтобы каталки не мешали проходить другим. После обедни их увозят первыми: так что круглый год Йонаш не встречается с другими обитателями дома. Разве что в рождественский сочельник, когда в столовой сдвигают столы, чтобы высвободить место для кресел на колесиках.

— Ой, я забыл вышивание. — Магиерка выбежал из комнаты и мигом вернулся со своими деревянными пяльцами. На тумбочку Йонаша он положил апельсин, сбереженный со вчерашнего обеда.

— Это что? — сказал Йонаш.

— Мне от него плохо, — соврал Магиерка. — Фрукты для барских желудков, вот как, к примеру, у вдов полковников. — Но гнев Магиерки таял быстро, как облачко, проходил, как детский плач: он уже не сердился на пани Софи. — Никогда от меня так не пахло, дружочек, — сказал он, понюхав свою руку. — А ведь она только хлопнула меня по руке!

Йонаш молчал, лежал отрешенно, выложив руки на одеяло, смотрел на ветки старого клена за окном — на них уже набухли почки. Так лежал он уже пятый год.

— Расскажи лучше, Йозеф, что-нибудь смешное, — сказал он после долгого молчания. — Ну, к примеру, как там было вчера с родственниками покойного Комарека.

— А как там было? Приехали и сразу же к пани директрисе все скопом: мол, от Комарека должны остаться всякие вещи, а где, мол, эти вещи? Но ты знаешь, нашу пани директрису ни один родственник с кондачка не возьмет. Она ему: «Сколько раз вы тут при жизни Комарека у нас бывали, пан Финдейс: что-то я вас не припомню!» А он ей: «Это не имеет никакого значения, зато я теперь здесь и спрашиваю вас про вещи». А она ему: «В каком родстве вы с ним состоите?» Он: «Я муж Комарековой дочери». — «Следовательно, ни в каком», — отвечает наша пани заведующая. «Но я представляю свою жену!» — «Она и сама может себя представлять: вот она стоит рядом с вами! И молчит!» Так они еще какое-то время пикировались, но последнее слово осталось за нашей пани директрисой Петрашовой. «Вот что я вам скажу, уважаемые: прежде чем отправить Комарека сюда, вы его попросту обобрали: дом ему пришлось записать на вас, и все имущество, и что было у него на сберкнижке — тоже, и даже старый велосипед, и в тот день, когда за ним приехала «скорая помощь», вы одели его в старые тряпки, потому что в заведении государство обязано ему выдать одежду. То, в чем он приехал, пришлось тут же бросить в огонь. А теперь, уважаемые, извольте покинуть мой кабинет, меня ждет работа». И так они убрались, несолоно хлебавши. В наследство им досталась только Комарекова вставная челюсть.

В наступившей тишине тонко и надтреснуто пробили замковые часы.

— Да, нечего сказать, веселая история, — отозвался через какое-то время Йонаш, пытаясь ухватить лежащую на тумбочке трубку.

— Такие нам поставляет жизнь, — возразил Магиерка. — Вот скоро будет обед, а после еды все выглядит прекрасно и весело. Знаешь ты историю про шепелявого жениха?

Йонаш знал. Он взял в руки гостинец — апельсин, любовно покачал его на руке и опять положил на тумбочку.

— А откуда ты знаешь про