Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

Магиерка поморгал хитроватыми глазками, зажал в кулаке свой нос, напоминающий картофелину:

— Работка у меня была аккурат недалеко от канцелярии, а уши мне, слава богу, еще служат. А все потому, что ношу наушники…

Внизу раздался резкий удар дверей, мужской голос в коридоре что-то возмущенно выкрикивал, но что именно, понять было нельзя.

— Пожалуй, это Фильц; опять его допек кто-то, — ответил Магиерка на вопросительный взгляд Йонаша. — Подожди маленько, скоро за стенкой опять застучит на машинке.

Это и в самом деле был ревизор Фильц, и, если мы хотим узнать причину его волнения, нам не остается ничего иного, как вернуться в читальню, где проходит заседание правления.

Майор уже какое-то время мерял большими шагами низкую эстраду под портретом главы государства, когда в зал вошла пани Софи. Майор будто невзначай взглянул на часы: это были серебряные карманные часы марки «зенит» с припаянными по бокам ушками, чтоб можно было продеть ремешок и носить на запястье.

— Меня задержал этот олух Магиерка, — извинилась пани Софи.

— Разумеется, дело не в двух-трех минутах, — сказал Майор, тонко улыбаясь неизвестно кому, — речь идет о принципе в связи с нашей деятельностью, за которую я теперь, когда голосование обеспечило мне доверие пленума, полностью отвечаю. Я сказал бы так: какую дисциплину мы наведем здесь, наверху, такую мы сможем потребовать от тех, кто внизу. Мое замечание, пани коллега, не направлено в чей-либо конкретный адрес, оно имеет широкое значение.

Софи с усмешкой бросила взгляд Богдану, вынула из сумочки сигару, миниатюрным ножичком срезала конец. Достала спички, потом, спохватившись, незаметно опустила сигару в сумочку и взамен вынула сигарету.

— А теперь обратимся к делам, которые нам предстоят, — а дела предстоят немалые! — Майор глянул на четвертушку бумаги, исписанную красивым четким почерком, с пунктами, размеченными по линейке цветными карандашами. — Я предлагаю организовать для коллектива тематическую весеннюю вылазку.

— Хорошо бы, — со своего места поднялась Шлёсарка, порозовевшая от волнения; Майору не удалось воспрепятствовать ее избранию в правление. — Как ветеран здравоохранения, я должна заявить, что после длительного зимнего поста тело человека нуждается в некоторых вещах. Я имею в виду солнце, прогулку на природе.

— Мы, солдаты, говорим «на местности», — сдержанно уточнил Майор.

Софи оглянулась на Богдана и радостно встретила его понимающий взгляд.

— Я имею в виду вылазку, сочетающую чтение специальных военных карт с обучением ориентировке на местности, — продолжал Майор. — Если бы подобные мероприятия оправдали себя, можно было бы позднее организовать также курс тренировки на буссоли Безара.

— Я считаю блестящей идею председателя правления! — поднял руку Богдан. — Умение использовать буссоль Безара крайне важно для наших обитателей, прежде всего в случае, если они заблудятся в окрестностях дома, особенно в тумане. — Богдан веселился, хотя при этом его одолевала тоска — родная сестра здешней иронии.

— Я сказал бы, что путь в царствие небесное человек, найдет без специальных военных карт, а в ад прекрасно, попадешь и в тумане, — пробурчал священник и дважды громко икнул.

— Не стоит дискредитировать обсуждение нашего предложения экскурсами в религию, ваше преподобие, — оскорбился Майор. — Мы сами подорвали бы собственный авторитет.

— Да не сходите вы с ума, ведь старики и не разглядят на карте этих блох, — со стоном запротестовал священник, сдвинув на голове свое чудное solideo с антенной.

— Коллега патер имеет в виду, что некоторые здесь страдают глаукомой, — уточнил Богдан.

— Разумеется, они были бы освобождены от обязательного посещения занятий.

— Я бы не слишком упирала на обязательность, Майор. — Пани Софи, не поднимаясь, стукнула тросточкой в пол, пепел от сигареты в длинном мундштуке упал ей на юбку. — Обязательства свои каждый из нас выполнил сверх меры, и теперь мы на заслуженном отдыхе.

В помещение вошел Фильц; громко шаркая шлепанцами, направился к угловому столу, где обычно лежали журналы.

— Простите, коллега, но здесь проходит заседание правления.

Фильц приложил руку к уху. Майор повторил фразу громче.

— Я пришел только газеты почитать. Если вы не будете особенно ругаться или, тем более, играть на рояле, — он искоса поглядел на Богдана, — то вы мне не помешаете.

— Заседание правления является закрытым. С его решениями коллектив будет знакомиться на общих собраниях, которые будут проходить регулярно, раз в месяц, — прокричал Майор, чтобы Фильц его услышал.

— Но это читальня! — Фильц также повысил голос. — Читальня для того и существует, чтобы в ней читали! Я привык в это время читать газеты. Вдобавок, я не очень хорошо слышу, и эти ваши штучки-дрючки меня мало интересуют.

— Вы можете взять газету, в порядке исключения, к себе в комнату. — Богдан попытался прийти на помощь Майору.

— Тем самым мы создали бы весьма нежелательный прецедент, коллега, — приглушенно сказал Богдану Майор. Он взглянул на большие наручные часы. — Я прошу вас перенести чтение газет на один час, пан Фильц, — произнес он холодно.

— Вы все одинаковы! Один наяривает на рояле одну и ту же музыку, которую и музыкой-то назвать нельзя, другой теперь в генералы играет! — Фильц громко захлопнул за собой дверь. — Чучела вы несчастные со всем вашим самоуправлением! Насильничать над людьми во время их заслуженного отдыха! — доносился из коридора, постепенно затихая, его гневный протест. — Наполеон занюханный! Но я этого так…

По мере того как Фильц удалялся, до них доносились лишь отдельные, едва различимые слова:

— …Жаловаться… я пострадал в период оккупации… сам товарищ Тельман…

— Вы занесли инцидент в протокол? — мягко осведомился Майор у Шлёсарки; в его снисходительном спокойствии ощущалась мудрая прозорливость с некоторым оттенком подвижничества. — О нет, друзья мои, наша работа будет не из легких. — Майор тряхнул квадратной, по-военному коротко остриженной головой. — Но даже если мы столкнемся с частичным непониманием, это будет работа облагораживающая, потому что пойдет на благо всем…

Повестка дня наконец была исчерпана, Шлёсарка важно прошествовала с папкой, где лежали густо исписанные листочки подробного протокола, уставшая рука ее сладко ныла.

Богдан опять очнулся у своего окна в конце коридора, он стоял, заложив руки за спину. Тихая радость от только что испытанного краткого веселья как-то быстро испарялась, осталась только одна фраза, и эта фраза разъела радость, как кислота. Он силился выбросить ее из головы; нельзя же суждение желчного старика без всякого музыкального кругозора принимать за чистую монету.

Он смотрел на зеленую поверхность пруда, неподвижную, застойную — и ему почти не верилось, что она может снова ожить и ласкать взгляд.

«…Наяривает на рояле одну и ту же музыку, которую и музыкой-то назвать нельзя…»

Быть может, ее никогда нельзя было назвать музыкой…

А как же «Чешское каприччио», его самая большая удача?