Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

— Представьте мне его, пожалуйста, — оживилась Александра.

Майор слегка наклонился всем корпусом, как делал это обычно, когда к нему в неофициальном дружеском разговоре обращался подполковник или полковник.

— Желаете пройти со мной, мадам?

Было похоже, что Александра собирается взять его под руку, но он, почувствовав хищные взгляды за спиной, пересилил себя и не предложил ей руку.

По коридору им навстречу шел Богдан, неся за загривок черного кота, как будто это был портфель. Кот увидел хозяйку, радостно поплыл в воздухе, перебирая лапками.

— Вы что делаете с Матоушем? — возмущенно возопила Александра уже издали.

— Я не знаю, что ему нужно в моей комнате.

Она любовно заключила кота в объятия.

— Каждый имеет право не любить чего-нибудь: я, например, терпеть не могу кошек.

— А я терпеть не могу жестоких людей.

Майор с некоторым злорадством представил их друг другу, но при этом не заметил ни замешательства Богдана, ни его внезапной бледности.

— Но ведь мы… Вы не узнали меня?.. — сказал он, испытывая легкое разочарование. — Тридцать шестой или тридцать седьмой год? Лесковский театр. У нас с вами даже свидание было, мы ужинали в Гранд-отеле…

— Правда? Удивляюсь. Наверно, я тогда не подозревала, что вы так ненавидите животных.

— Собак я очень даже люблю.

Она исследовала его пытливым и все еще несколько подозрительным взглядом, задержалась на подложенных плечах пиджака, четко образующих горизонтальную линию, но дольше всего смотрела в глаза. Тридцать лет, пожалуй, слишком долгий срок, чтобы она могла его узнать: по ее лицу он прочел, что она ничего не может припомнить.

— Я слышала, вы стали композитором, — сказала она, по-видимому, смягчившись. — Если бы мы встретились раньше, я бы вас непременно заставила написать оперетку для моего голоса.

— Так заставьте меня написать ее теперь!

— А теперь у меня уже голоса нет! — рассмеялась она.

Майор с легким нетерпением переводил взгляд с одного на другого.

— А вот столик для игры в бридж, — вмешался он в их разговор. — Вы играете в бридж, мадам?

— Еще бы! — Она немного развела руки, как бы радостно сдаваясь. — Я вижу, здесь, пожалуй, не так уж катастрофически плохо…

Старшая сестра Виргиния пришла за новой пансионеркой: бухгалтер вернулся.

— Но кошку здесь держать нельзя, устав не разрешает…

— Квартиру я ликвидировала, нельзя же было выгонять Матоуша на улицу после шести лет жизни…

Виргиния пожала плечами.

— Может пустить его во двор? Пусть ловит мышей на складе… — замолвил словечко Майор.

Половина здешних обитателей плохо слышит, громкой речью тут никого не удивишь, но тишина, оставшаяся после ухода Александры, показалась Богдану пронзительной. Он все еще не мог прийти в себя: ведь они даже поцеловались, когда он вечером провожал ее домой. Сто поцелуев можно, наверное, забыть, но чтобы один-единственный?..

Четверть часа спустя чья-то рука энергично постучалась к Богдану в дверь. Отдуваясь и охая, священник, одетый для выхода на прогулку, отворил.

— Черт побери! Вы пришли сюда кого-нибудь венчать? — изумилась Александра. — Когда я оформлялась, мне сказали, что здесь бывают и свадьбы. Только… мне так кажется, это все для приманки…

Священник окинул ее скептическим оком.

— Что-то я не слышал, чтобы в собесе кого-нибудь в какой приют заманили. Но про свадьбы не солгали вам: на сто отпеваний приходится одно бракосочетание.

Александре он понравился.

— Вы исповедуете, ваше преподобие?

— Когда вам понадобится, и соборую тоже, — заворчал он. — Только не требуйте этого слишком часто, как бабка Гадрбольцова, что собралась теперь помирать в пятый раз.

Александра пропустила последнее замечание мимо ушей, с удовольствием завертела плечами.

— Мне кажется очень романтичным иметь в доме собственного духовника, который знает про тебя все, ну совершенно все…

Священник громко застонал.

— Тут вы много не нагрешите, милая пани. Средний возраст семьдесят пять лет.

Она протянула руку, словно собиралась похлопать его по плечу: предоставьте, мол, это мне, досточтимый отец…

Богдан позади сгорал от нетерпения: священник своей массивной фигурой загораживал ему дорогу. Александра поманила Богдана пальцем.

— Вы только представьте себе. — Она доверительно ухватила его за рукав, когда они наконец остались в коридоре одни. — Полшкафа на весь мой гардероб: Я им говорю — вы с ума сошли? Справедливость должна быть для всех одна, отвечают они: второй чемодан отошлите обратно, в комнате его держать нельзя. Куда «обратно»? говорю я: если бы было какое-нибудь «обратно», зачем бы я стала мотаться с вещами по какой-то Иерусалимке? Я уже потеснила соседку на двое плечиков, но этого все равно мало, никто не может требовать от меня, чтобы я так ужалась, я не селедка. Мы с вами одного цеха, — она заговорщицки взяла Богдана под руку, — и у нас было тогда рандеву, как вы говорите: так сделайте что-нибудь!

Она посмотрела на него искоса.

— Я вижу, вы не в восторге. Но если я прошу о чем-то друга, я предполагаю, что это доставит ему радость! — Ее рука была беспокойно-импульсивна, в другой женщине это бы его по меньшей мере удивило, но Александре он прощал ее непосредственность, хотя чувствовал, что это никак не связано с тем, о чем она только что напомнила.

— Может, хоть вы поймете, что я не в силах отказаться от этих вещей, некоторые прожили со мной шестьде… короче, всю жизнь!

Ничего путного ему в голову не приходило. Как вообще оказался он в роли секретаря взбалмошной старой дамы? Более тридцати лет: деяния, срок давности которых истек уже десять раз. Цветы на сцену, наконец однажды утром поездка в автомобиле, роскошный ужин и поцелуй на добрую ночь, сулящий надежду на будущее… Он давно стерся в ее памяти. Как десяток… или как сотня других?

А что, если вежливо сейчас проститься и устраниться от всего этого дела?

Некогда недоступный предмет его сумасбродного восхищения — под одной крышей дома старости… Удовольствие от столь жалкого триумфа? Но он не может бросить Александру на произвол судьбы, ведь и его переселение в Иерусалимку было трудным, кто знает, что на самом деле старается она заглушить этой своей шумливостью? Но только как ей помочь? Спрятать багаж в котельной? В дупле дуба?

— Сестра Итка, — постучался он немного погодя в дверь комнаты сестер. — Я никогда не просил вас ни о каком серьезном одолжении, но сейчас это очень важно: вы так же, как и я, знаете, до чего тяжелы первые дни в Иерусалимке. Пожалуйста, оставьте чемодан у себя!

— Это вы насчет той чокнутой артистки?

— Откуда вы знаете, что она более чокнутая, чем я, пани Софи или, скажем, Черная Мэри?

— У меня могут быть неприятности. Вы же знаете