Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

Йонаш надолго задумался.

— Ну что они не оставят нас в покое? Что мы, мало надрывались на работе? Ну да ладно, пойду. Может, перед этим дадут что-нибудь веселенькое. Иногда перед фильмом бывают смешные вещи.

— Это было еще до войны, — сказал Магиерка.

— Ну что ты говоришь: до войны и кино-то, почитай что, не было.

— Да перед второй войной!

Йонаш помолчал.

— Ладно, черт с ним: пойду сегодня в кино. Кто сегодня дежурит — Бернарда? Если Бернарда, та здоровая, как два мужика. Скажешь Майору, Бернарда с Майором снесут меня в столовую. Для чего у нас председатель, а? Снесут меня в кино, и будет весело. От посетителей же — один пшик.

Магиерка зашил оленя, чтобы песок не сыпался.

— Думай про форму, Перк, в которой мы отольем свечку, — сказал он, уходя.

— А нельзя разве вырезать такой статуй из дерева, и дерево чем-нибудь намазать, чтоб горячий воск не прилипал?

— Однако же я машинист на пенсии, а никакой не мастер искусств, который умеет сделать святого Вацлава на коне так ловко, что хоть сейчас ставь на Вацлавской площади. Бумазейного оленя для витрины в Иерусалимке — пожалуйста, это я могу: но на широкую публику, тут, братец, особое искусство требуется. Если б я поднялся до скорого, так может быть. Но только судьба с каждым крутит по-своему, как ты высоко ни меть. Всю жизнь я мечтал ездить по нормальной колее и возить народ, а не породу или уголь от экскаватора. Возить мужиков на работу, на рыбную ловлю или к девчонкам. Но гляди: начал я на узкоколейке в шестьдесят сантиметров, а кончил на колее в один метр. А эта растреклятая колея сто сорок три с половиной, по какой возят людей на свадьбы и в дальние страны, так и осталась для Магиерки за семью замками.

— А при чем тут отливка свечек? — Перк даже приподнялся на локте.

— А при том, что в этом корень всего: по нормальным рельсам, по которым ездят и художники, ты как бы поднимаешься к высотам таланта. А ежели говорить об искусстве на публику, так мне надо в чем-то тиснуть готовую фигурку и в ту же форму вылить воск. Когда я поселюсь у своих молодых в доме, я, может, и начну с декоративных свечек, потому что, пока оборудуешь мастерскую приличным верстаком, пройдет немало времени, да и деньги на то надобны.

В коридоре, будто сигнал тревоги, загремел звонок: обед.

— Так не забудь, Перк: какая-нибудь масса, что сначала была бы как тесто, а потом застывала. Только не предлагай, пожалуйста, пластилин — с ним я тебя тотчас вытолкаю взашей, не посмотрю, что ты без ног…

Сон после воскресного обеда немногого стоит: посетители сократили время сегодняшней сиесты. Может быть, Богдан случайно столкнулся с Александрой, когда та выходила из дома. Она без колебаний присоединилась к нему.

— Сделайте что-нибудь, или я умру от тоски, — сказала она без предисловия.

— Как вы тут, собственно, очутились? — спросил он немного погодя.

— Да понимаете, дома меня все раздражало. Заниматься хозяйством — не моя стихия… Потом… два раза подряд у меня убежало молоко, представьте себе! Я швырнула кастрюльку в угол и пошла подала заявление.

В замешательстве он окинул взглядом местность.

На развилке остановился дневной автобус, из него вышло несколько человек, кто-то направился к замку, два-три — к Иерусалимке. Автобус стоял с работающим мотором, двери были открыты.

— Куда он идет? — спросила Александра.

— В Ветрную Льготу, три остановки отсюда. Там начинается погранзона.

— Сядем!

— Но…

— Скорей! А то уедет!

Не успел Богдан опомниться, как за ними с шипением закрылись двери; автобус тронулся.

За окнами весна достигла апогея. Солнце уже в полдень скрылось за тучами, но в хмуром свете пышно расцветшие фруктовые деревья выглядели еще торжественней.

Автобус катился — и Богдан испытывал тихое упоение нежданной переменой. «Такое дурачество мне и в голову не пришло бы», — подумал он с чувством тайного стыда. Пчелы трудились вокруг цветов, одна даже влетела через открытое окно в салон. Будь это тогда, он, может, поддавшись вдохновению момента, начал бы называть Александру Меллитой.

— Разве мог бы я тридцать лет назад подумать, что однажды мне доведется так вот ехать с вами?

— А чего вы тогда не подсели? Я в автобусах наездилась — ой-ой-ой!

Откуда в ней этот цинизм? Напрашивается банальный ответ: вы тогда были знаменитость, а я никто. Но он промолчал: сегодня такой ответ был бы не столько банален, сколько бестактен. Странная ситуация: два заинтересованных лица, из которых одному известно их краткое общее прошлое полностью — другому же ничего. На мгновение он закрыл глаза, мучительно стараясь припомнить ее тогдашний облик. Ему казалось, что он видит ее отчетливо: образ несбывшихся надежд любви никогда не тускнеет в памяти. Он заставил себя не оглянуться.

— У вас несколько длинное имя. Нельзя ли мне звать вас Ксандрой?

— Как-то мне это не нравится: похоже на Кассандру. Называйте меня Сандра.

Он благодарно пожал ее худую руку. Его тихую радость омрачила лишь одна легкая тень: дети и старики сходятся быстро, потому что и те и другие близки к общему, всеумиротворящему Неведомому. И все-таки Иерусалима в ту минуту представилась ему более похожей на пансионат, куда иной раз заглядывает интересный, несколько даже экстравагантный гость, чем на дом призрения с монашками и холодными каменными стенами.

Шоссе шло в гору, поднимаясь к зоне пограничных лесов, на дороге все чаще попадались оставленные, распадающиеся строения. «Вещи ветшают, — подумал он про себя, — наверное, это потому, что ветшаем мы сами». Справа от себя он ощущал присутствие Сандры. Он вызвал в себе представление о ее статной фигуре; на авансцене она никогда не кланялась так, как обычно кланяются женщины, но, не сгибая стана, низко склоняла голову; он точно помнит ее уверенную и волнующую походку, когда она после долгой овации наконец уходила за сцену; кто-нибудь из актеров вежливо придерживал ей занавес, и она через плечо с неподражаемым очарованием в последний раз кивала публике. Ах боже, почему тогда он не был более дерзок, зачем не проявил больше настойчивости и меньше излишнего почтения? Что могло бы произойти, если бы… С нынешней точки зрения, скорее всего ничего.

Один раз он послал ей цветы, в ту пору он жил не ахти как, розы стоили кучу денег, но она в тот вечер получила несколько букетов и как раз его прямо на авансцене разорила и разбросала розы в публику, записочка с восторженными словами восхищения улетела куда-то в оркестр. Какой смысл напоминать ей