Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

— Сделайте это для меня лично, Итка. А это вино выпейте со своим дружком во славу вашей юной любви!

Александру он нашел в коридоре. Она была уже без шляпы, в сатиновом халате, отороченном облезлым лебяжьим пухом.

— Артистическая кровь всегда была кровью рыцарей, ах, милый друг! — Она без колебаний крепко обняла Богдана. — Я постараюсь вам отплатить.

Он обомлел, испуганно оглянулся.

— Как вы раскраснелись! — в восторге кричала Александра, Богдан попытался утихомирить ее, приложив палец к губам. — В точности как Эустах. Когда мне было двадцать два, я дала два-три урока любви одному мальчику, у него было чудное имя Эустах. Ему было семнадцать, Австрия отдавала концы, он шел на фронт, и времени было в обрез: ему казалось очень важным не пасть за государя-императора девственником.

— И он пережил войну?

— Разумеется, его тут же убили — у него это читалось в глазах; на войне первыми погибают идеалисты. Но поверите ли, Богдан, что это был последний мужчина, которого я видела краснеющим? Как мы с ним играли, я уже давно забыла, а пылающие его уши вижу до сих пор. И вот у вас сейчас такие же красные уши.

— Хорошо еще, что я не иду на войну. — Богдан внутренне злился на себя, и ему становилось все хуже. И одновременно где-то в области живота он ощутил сладковатую слабость. Чепуха, двадцать лет назад это еще могло бы быть сигналом тревоги: не встреча ли с Роком? Но теперь? В растерянности он незаметно рассматривал ее: сморщенная шея, толстая кожа с крупными порами, красный облезший лак на ногтях, костлявые суставы пальцев. Она спокойно назвала его Богданом: тогда он был для нее пан Павлус.

Потом они обедали. Над столами витало легкое беспокойство, как всегда, когда ровную гладь жизни дома разрезала новая рыба. А что на этот раз речь идет не о мелкой рыбешке, почуяли все, сохранившие здравый рассудок: в стоячие воды Иерусалимки вплыла щука.

Лица, склоненные над тарелками, невольно поворачивались в ту сторону, где посадили Александру. А затем, непонятно почему, взгляды обращались к другому столу: к тому, за которым сидела до сих пор заплаканная пани Софи. Богдан поймал себя на том, что сегодня сотрапезники раздражают его больше, чем обычно, причем каждый в отдельности: не сиди тут священник, Софи или Майор, тут могла бы сидеть Александра. Ведь в обществе Шлёсарки, бабуси Крапковой и Старосты, которые ей совсем не ровня, она, бедняжка, должна чувствовать себя будто проданная в рабство! Только — с чего бы это? Ведь он не более близок ей и не более знаком, чем этот хам Староста или Майор: он предложил ей принять на веру их прежние отношения, и ничего не решает, поверила она ему или нет.

Соседи Александры по столу пытались хотя бы заочно познакомить ее с некоторыми обитателями Иерусалимки.

— …А вот та, у которой один глаз закатывается под лоб, — блажная Черная Мэри, — шептала ей Шлёсарка. — А вон та благородная за столиком рядом, так это наша обворованная пани Софи. У кого нет ничего, тот ничего и не лишится. Теперь вместо берега моря она может отправляться загорать на берег пруда Крейцарек. А еще говорят, в ней течет голубая кровь, графского роду она, или как там.

— Однажды я играла графиню Наваррскую, и с большим успехом, — сказала Александра и вдруг заметила, что старичок за соседним столиком неожиданно уронил голову на грудь и уснул, прежде чем подавальщицы разнесли сладкое. — Мне до смерти хотелось сперва поглядеть на какую-нибудь настоящую графиню, жаль, что мы не встречались прежде, — продолжала Александра с некоторой неуверенностью. Через просвет между столами она рассмотрела Софи. — Нет-нет, от этой мне толку не было бы — вы только поглядите, как она хлебает суп. Эта не умела благородно вести себя за столом и полвека назад!

Ах, эта злосчастная громкая речь Александры!

Софи перестала есть, со стуком положила ложку. Богдан чуть ли не с ушами ушел в тарелку; худо дело, второй петух на одной куче.

«Здешняя частая гостья — смерть означает частое пополнение, — подумал он. — Приезжает новый человек, дому не остается ничего иного, как принять его к сведению, новичку же не остается ничего иного как побыстрее смириться: постоянный, заданный дух Иерусалимки — сильный фактор, рано или поздно он каждого обработает, подгонит под общую картину, — только так и возможно вообще сосуществование сотни разнородных характеров под одной крышей. Но с Александрой так легко не справишься». Богдану кое-что об этом известно: ведь он и сам что есть силы сопротивлялся, не желая принести в жертву общему духу собственную индивидуальность. Это их двоих объединяет, и уже ради этого он должен бы болеть за Александру против Иерусалимки, — даже если бы у них не было никакого прошлого.

После обеда Александра у себя в комнате распаковывала свои остальные вещи. Бабуся Крапкова ошарашен-но смотрела, как на полочке над умывальником громоздятся флакончики, баночки с кремами, тюбики, коробочки. Потертый чемодан выдавал все новые и новые преудивительные вещи: костяной веер, диадему из фальшивого жемчуга, вязаную шерстяную накидку с длинной бахромой, деревянную шкатулку, инкрустированную перламутром, полную фотографий ее театральных ролей.

Ошеломленная бабуся сидела на постели, Александра по рассеянности раскладывала вещи и на ее кровать, отчего бабуся делалась все меньше.

— Дочка хочет забрать меня отсюда домой, — робко сказала она, чтобы эта масса невиданных предметов окончательно не раздавила ее. — Все время говорит: «Вам непременно надо вернуться к нам, бабуля».

— Не понимаю, почему же вы не едете. Будь у меня дочь, я бы тут ни одной минуты не осталась!

Полочка уже не вмещала всего, косметика начала заполнять ночной столик, среди баночек с гримом появилась раковина с надписью Grado и заячья лапка на счастье. Для лохматого пса с пролысинами уже не нашлось места, и Александра посадила его на стол.

— Это не мой: он принадлежал Лилиан, моей лучшей подруге.

От огромного мира, грозящего, как потоп, поглотить бабусю Крапкову, не было спасения; однако, кто владеет таким количеством невиданного имущества, должен во всем уметь разбираться.

— Раз дочка меня сюда однажды сдала, а теперь хочет воротить назад, как-то мне это не нравится.

— Плевала б я на это. Дом есть дом.

Чемодан выдал еще одну реликвию, на этот раз, по-видимому, из раннего детства: куклу с эмалированной железной головкой. Отбитый нос и одна тоненькая ножка под замызганной юбкой отвечали ее возрасту: добрых шесть десятков лет грязному сборчатому воротничку из кружев у нее на шее.

— Вы были замужем? — осмелилась спросить бабуся.

— Да раза три, — весело сказала Александра, и